Читаем Чероки онлайн бесплатно

Однажды некий человек вышел из здания склада. Склад, в данный момент пустовавший, находился в восточном предместье. Человек был высокого роста, крепкого телосложения, с грубым, невыразительным лицом. День близился к вечеру.

Человек был одет в полосатый желто-красный свитер ручной вязки, а поверх него в плащ из мягкого матового пластика, с тиснеными боковинками, имитирующими фактуру габардина. Его голову прикрывала мелкая дождевая шляпчонка, сидевшая на темени, как плоская рыбина. Он только что проспал пять часов кряду в глубине складского помещения и теперь шагал по улице, то и дело бросая настороженные взгляды направо, налево и назад. Он всего опасался. Накануне он украл большую сумму денег и теперь боялся, что его узнают: он не хотел быть арестованным, не хотел, чтобы у него отобрали эти деньги.

Неподалеку располагалась забегаловка «Бар-Табак»; на плакате возле кофеварки пестрели цветные картинки: сэндвичи, омлеты, ломтики сыра. Человек долго разглядывал их. Ему нравились изображения вещей, а со вчерашнего дня его больше интересовали их названия, нежели цены. Он вошел в зал, где сидели трое посетителей — двое целовались, третий, глубокий старик, одиноко сидел на отшибе, — и заказал хот-дог и сэндвич с плавленым грюйером.

— Подать все сразу? — спросил официант.

Человек не ответил, но добавил, что хочет еще пива с лимонадом.

Он дожидался заказанного у бара, опершись на стойку грубой ручищей и все так же настороженно озираясь вокруг. Официант обслужил его, бросив несколько традиционных слов: вот ваш заказ, месье, приятного аппетита, но человек и на это ничего не ответил, даже спасибо не сказал, он вообще был неразговорчив. Ел он торопливо и жадно, почти не жуя и чувствуя, как от еды прибывают силы. Одним глотком он осушил бокал с розовым напитком, бросил на стол купюру, вышел, не дожидаясь сдачи, и снова зашагал по улице.

В какой-то момент ему захотелось узнать, сколько времени; его часы показывали три часа двадцать минут, и это было невероятно — ему-то казалось, что сейчас где-нибудь от семи до девяти вечера. Впрочем, и дату этого кончавшегося дня он вряд ли смог бы назвать точно — хорошо еще, помнил, что на дворе ноябрь. Он поднес руку с часами к уху, резким движением завел их, расстегнул ремешок, встряхнул часы, зажав в кулаке, еще раз вслушался, потом швырнул их наземь и, раздавив ударом каблука, точно мокрицу, ускорил шаг.

Вокруг было почти безлюдно, да и на шоссе особого движения не наблюдалось; когда же мимо проехала полицейская машина, этот дюжий человек втиснулся в подъезд жилого дома, рядом с высоким мусорным баком, чья железная утроба гулко разносила вокруг злобное урчание забравшегося внутрь кота. Чуть дальше и чуть позже он миновал ярко освещенную автостанцию: в стеклянной будке дремал ночной сторож в белом комбинезоне и каскетке в горошек, завалившись на стол в бессильной позе, точно его сбил с ног красный крылатый конь, гарцевавший сзади на афише. Сразу за станцией высились огромные железные ворота, там толпились люди, десятка три, обоего пола, кто парами, кто группами, но все одетые в пестрые наряды, временами вспыхивающие яркими пятнами в ночной тьме. Человек прошел в ворота; во дворе, скорее похожем на пустырь, тянулась вверх, к высокому строению из свежего, едва подсохшего бетона, узенькая металлическая лесенка. На самом верху, в будочке, с дюжего человека взяли шестьдесят франков, после чего он пересек нечто вроде вестибюля без всяких признаков отделки, с разводами мокрого цемента на полу и рельефными следами опалубки на стенах; здесь ему тоже встретилось несколько пар и групп людей. Но они как будто не заметили его, несмотря на внушительную фигуру, одежду, повадки и головной убор, напоминавший камбалу, — словом, внешность крутого парня.

Затем пришлось спуститься по другой лестнице, которая шла по широкому периметру стен, ведя куда-то в глубокие недра здания; ее ступени были слабо подсвечены зеленой неоновой трубкой, укрепленной на перилах. Снизу к человеку тяжелой волной поднималась оглушительная музыка. У подножия лестницы она достигала апогея и становилась абстрактной в силу чудовищного уровня громкости, пронзительных воплей и грохота ударных — казалось, здесь работает гигантская бетономешалка, управляемая людоедом, чей жуткий хохот вплетался в эту какофонию. Помещение было темное и необъятное, как стадион; его непрерывно полосовали слепящие, нервные лучи прожекторов, временами их охватывала судорожная дрожь, и они беспорядочно метались взад-вперед в пространстве, плотно забитом огромной танцующей толпой.

Человек с трудом пробрался к бару, чье местоположение было обозначено тусклыми лампочками. Здесь царила жуткая давка — яблоку негде упасть, все табуреты были заняты, и посетители пили стоя в два-три ряда. Человек заказал пиво с лимонадом. Бармен с суровым взглядом предъявил ему карту напитков, где эта смесь отсутствовала. После обмена несколькими жестами бармен принес ему импортное пиво, потребовав сразу же заплатить. Дюжий человек пошарил в кармане в поисках новой бумажки, ничего не нашел, сунулся в другой карман и вытащил толстую пачку крупных купюр, стянутых крепкой резинкой; жесткий взгляд бармена тут же загорелся острым интересом. Его клиент расплатился, взял сдачу и встал спиной к стойке: теперь он мог не спеша потягивать свое пиво и разглядывать танцующих людей, танцующих женщин.

Как раз рядом с ним сидел на табурете мужчина высокого роста, еще более высокого, чем дюжий человек, хотя и этому, в общем-то, было не занимать ни роста, ни силы. А высокий — по имени Жорж, по фамилии Шав — мог похвастаться разве что долговязой фигурой. В отличие от дюжего он сидел лицом к бару, его бокал стоял на стойке, а сам он рассеянно следил за барменом, который принимал заказы, отмеривал напитки, а в паузах успевал перекинуться словцом с бледным молодым человеком с подбритыми висками, в замшевой куртке с бахромой, который сидел в дальнем конце стойки.

Сейчас наступила именно такая пауза, и бармен беседовал с молодым человеком, указывая глазами на дюжего. Похоже, он говорил очень тихо, однако, молодой человек, несмотря на музыку, как будто все понял: соскользнув со своего табурета, он невозмутимо пробрался сквозь ряды выпивающих к дюжему и, подойдя вплотную, произнес что-то, чего Жорж Шав не расслышал.

Дюжий вздрогнул, попытался отступить, но позади была стойка бара. Молодой человек снова шевельнул губами, и вдруг Жорж Шав увидел, как между ними, в шумной и темной давке, сверкнуло лезвие бритвы, на мгновение отразившее желтый луч прожектора. Толпа внезапно, неизвестно почему, всколыхнулась, и в этот момент Жорж Шав резко оттолкнул дюжего; тот пошатнулся, молодой человек шагнул вперед, чтобы удержать его, и тем самым придвинулся к Жоржу Шаву, который молниеносным взмахом ноги раздробил ему нос; парень невнятно заорал что-то и схватился обеими руками за лицо, а бритва отлетела под ноги танцорам. Коренастый бросил быстрый взгляд на высокого человека и помчался из бара к лестнице, бешено, как разъяренный кабан, раскидывая по дороге танцующих женщин. Жорж Шав кинулся за ним следом, нагнал в вестибюле.

— Что случилось? — спросил он. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

Человек глядел на него широко раскрытыми глазами, застыв на месте.

— Кроконьян, — выдохнул он. — Кроконьян.

Кроконьян… Что еще за зверь такой? Это ведь не имя, это ни о чем не говорит. Но этоотступило на шаг, потом еще на шаг, повернулось, бросилось бежать и исчезло из вида, а означенный Жорж Шав снова спустился по лестнице в бар. Бармен обслужил его как ни в чем не бывало, молодой человек с бритвой куда-то пропал, в общем, все шло нормально. Жорж покинул заведение около шести утра; чуть позже он уже ел круассаны в кафе на бульваре Маджента, а в половине восьмого прошел по площади Республики мимо казармы, где иногда стояли фургончики ясновидящих. Вот и теперь их там оказалось два, и один был открыт. Он стукнул в дверь.

— Мужчины редко посещают гадалок, — сказала мадам Тирана, — особенно так рано. Входите.

Она гадала многими способами, Жорж выбрал «технику шара». Но едва он уселся, как на него внезапно навалилась усталость минувшей ночи, и он то и дело задремывал, мерно дыша, прикрывая глаза и клюя носом. Гадалка оторвала взгляд от своего шара, посмотрела на Жоржа, потом снова на шар, нахмурилась, опять покосилась на Жоржа и наконец углубилась в созерцание шара, прижав два пальца к подбородку. «Тем хуже, скажу ему», — пробормотала она. Встав и обогнув стол, она подошла к креслу, нагнулась над спящим.

— Вам предстоит встреча, — тихонько шепнула она ему на ухо. — И вы отправитесь в путешествие, в короткое путешествие. А потом вы заработаете много денег.

Жорж что-то буркнул во сне и поуютнее угнездился в кресле. Гадалка окутала его самого ласковым взглядом, а его ноги — пледом, бесшумно отворила дверь, вышла из своего фургончика и постучалась к соседке; товарка впустила ее и приготовила чашечку кофе, после чего они принялись изучать вдвоем гущу на дне.

У Жоржа Шава был синий немецкий автомобиль, который то и дело ломался. И, когда он ломался, Жорж Шав ходил пешком, как и в тот день, на улице Тампль, где он встретил Веронику. По правде говоря, встреча эта прошла чрезвычайно просто. К примеру, он спросил у нее, сколько времени, а она ответила, что ее часы спешат; на это он возразил, что его устроят любые показания стрелок. Спустя какое-то время он выяснил, что ее зовут Вероникой. Затем он проводил ее — недалеко, до сквера Тампль, засаженного высокими деревьями самых различных пород. Он пригласил ее к себе, собрался дать адрес, но, обшарив все карманы, обнаружил только неиспользованный билет метро, а ей нечем было записать, кроме как губной помадой, — одно с другим совершенно не сочеталось. Она сказала, что запомнит адрес и так, — значит, завтра в три часа. И они распрощались, а потом еще напоследок обернулись, взглянув друг на друга. На ней была вельветовая юбка со шнуровкой сбоку и жакет из плотной бежевой шерсти, и вот наступило это завтра, и в два часа дня Жорж уже сидел у окна.

Он жил в самом конце улицы Оберкампф, в многоэтажном доме, примыкавшем к Зимнему цирку. Обитатели дома отличались чрезвычайной пестротой происхождения; в зависимости от широты и долготы родных мест, а также национальных обычаев распорядки их жизни то мешали и противоречили друг другу, то совпадали, складываясь в неразрывный цикл, подобный неизменной, застывшей разнице между часовыми поясами. Каждый миг являл собой контрапункт речевых и музыкальных звуков с египетским, корейским, португальским, сербским или сенегальским акцентом, которые переплетались или, напротив, дробили друг друга, как зерна в мельничных жерновах; в некоторые вечера над ними реяли в воздухе еще и трубные призывы слонов и любовные вопли рысей из соседнего цирка, а острый запах зверинца, что временами перекрывал разнообразные кухонные ароматы, струившиеся из окон дома, откуда доносились также оживленные дискуссии при свете голых лампочек, — уподоблялся соленой оливке в бокале мартини.

Две темноватые комнаты на третьем этаже, где обитал Жорж, выходили во двор-колодец. В одной из них целую стену занимали пластинки — если точно, четыреста шестьдесят восемь пластинок, главным образом джазовая музыка, записанная между 1940 и 1970 годами; здесь был почти весь комплект записей из каталогов Prestige и Riverside, самое ценное из каталога Blue Note и полное собрание образцов продукции других фирм, а также пластинки, которые Жорж накупил в Голландии и заказал в Швеции, не считая пиратских записей, импортных японских дисков и прочих, совсем уж неизвестного происхождения, записанных где-нибудь на кухне, засунутых в конверты, склеенные вручную, — эти Жоржу присылал один его друг-американец.

Солнце заглядывало только в окно его кухни, выходившее в довольно просторный двор, замощенный булыжником в таком хаотическом беспорядке, словно камни разбросали по земле да так и оставили; двор и улицу разделяли массивные ворота, на которых красной краской были намалеваны какие-то турецкие лозунги. Из этого кухонного окна, поверх ворот Жорж мог видеть трапециевидный кусочек тротуара улицы Оберкампф; этот кусочек пересекали женские ноги, мужские ноги, половинки детских тел, целые собачьи туловища. Пятнадцать часов пятнадцать минут, и вот наконец-то в трапециевидном проеме появилось целиком тело Вероники.

Она опасливо шагала по двору, следя, чтобы каблуки не угодили в расщелину между булыжниками, не замечая Жоржа, который торопливо закрыл окно и тут же открыл снова, потом убавил звук в радиоприемнике, который орал вовсю, что если я тебя люблю (бам!), все проблемы разрублю (бам-бам!), но не ври мне никогда (бум!), мои слёзы — не вода (бум-бум!), затем Жорж поправил диванную подушку, мельком глянул на себя в зеркало, закрыл дверь ванной, опять выпустил на волю голос в приемнике, который теперь с завыванием сообщал, как безотрадны дни мои под пальмовыми кронами, как долго жду любимую под фигами зелеными, как скука мне мучительна под финиковым деревом, и тут она постучала, он открыл, она вошла, он распростер объятия и потом долго еще целовал ее и что-то тихонько говорил, уткнувшись губами в ее волосы, пока голос в приемнике нашептывал про яркий багрянец губ и ногтей, белую пену лазурного моря, ах, как все ясно, как все прекрасно, нет ни сомнений, ни горя…

Итак, Жорж Шав был человеком немного выше среднего роста, но при этом довольно худощавым, что и делало его визуально выше, чем на самом деле. У него имелось немного денег, иными словами, он проедал остатки скудного наследства, плюс нерегулярные выдачи из некоего дышавшего на ладан фонда общественной помощи. Он редко покупал себе одежду, да и та чаще всего была американского производства и ношеная — такими вещами торговала пара-тройка продавцов, всегда одних и тех же, на блошином рынке возле Порт де Клиньянкур. Веронике предстояло изменить это положение дел.