Читаем Черный альпинист онлайн бесплатно

Если бы кто решил сходить в маленький город, сравнительно с городами Америки или Китая маленький, который обосновался где-то там, на границе с уйгурской провинцией Народной Республики, а провинция в свою очередь таилась за Гоби, за отрогами Гималаев и Внутренней Монголией от Всемогущего и Безжалостного Пекина, — так вот, тот человечек не дошел бы. Просто нет ни шанса из сотен предложенных ему вариантов. Вот вышел он, скажем, из Петербурга на Неве, пошел прямо и твердо — и уперся в Москву бы, да там бы и сгинул. Ведь во всех окраинах известно, что Москва есть такая буржуазная, гангренообразная клоака на теле прекрасного и борющегося СССР. Клоаки, подобные ей, занимаются тем, что обеспечивают приток душ и тел в бездны под собой (или внутрь себя, пространственные очертания тут несущественны).

Но человечек тот мог бы обогнуть Москву и пойти через Урал, а там тяжело, леса и болота, угольные копи Печоры, свинцовые небеса и поля Магнитогорска, Свердловска, прочих атомных и вонючих излучателей. И дальше леса и степи, где до сих пор беснуются калмыки, крадется по ночам мордва, чуваши устраивают безумные пляски у костров, говорят, даже с жертвоприношениями. Еще есть дивные, чудные пермяки с просоленными хрустящими ушами, еще есть татарва, есть дикие племена хазар на границе пустынь Кызыл-Кум и Кара-Кум. Если не упали до сих пор, дальше полная погибель. Но можно иметь пешеходу с собой деньги (лучше золото с отпечатанной пробой — народы ушлые), купить на границе пустынь верблюда. И поехать дальше, вот туда, в город Яблок и Поднебесья, который улегся промеж пустынь, степей и Гималаев, ехать, качаясь между двух горбов верблюда.

Но только потянется ваш верблюд, шамкая по такыру лепешками подошв, по многовековой памяти немного в сторону, к речному покою Кызыл-Орды или к караван-сараям Самарканда, Бухары, и вы усохнете, спечетесь на нем от солнца. Или случится другое, тоже самое обыкновенное. Едете вы куда надо на своем верблюде, и задница пузырится кровавыми мозолями от ненормальной тряски на горбах, через день или два видите: приехали! Вот он, город у подножья гор.

Все, как рассказывали, он в котловине, в долине, стиснутый горами с трех сторон, а с четвертой ползут к нему языки огненные полупустыни; и небо над ним синее, отчасти выжженное добела, и солнце ярко-желтое слепит, висит вертикально, как стоваттная лампочка в каморке. А город весь скукожился на склоне долины, чтобы не скатиться в пески, и все самое плохое в городе, военные заводы, чадящие фабрики и комбинаты, нефтехранилище, ТЭЦ, огромные свалки, мелкие саманные переулочки, все это осело мусором на дне долины, уже снаружи горной котловины, и просто ждет, когда засыплет песками. А сам город взбегает проспектами к горам, льнет к их подножьям, карабкается на низкие отроги. Сам себя засаживает голубыми тянь-шаньскими елями и огромными садами яблок, черешен, груш, алычи и урюка, чтобы как-то прикинуться началом гор. Зачем ему маскироваться, этому городу? Да потому, что всю жизнь, от первых полей, разрыхленных кетменем тех же уйгуров, первой чайханы и базара дунганских торговцев и сквозь столетие, первого форпоста и станицы военных казаков под названием Верный, — город боялся гор. И боится.

И горы иногда бросают на мусор у своих ног (а именно так предстает с вершин этот вроде не самый грязный в Советском Союзе город) селевые потоки, которые несколько раз сметали город, а он отстраивался. Землетрясения дробили его строения, сравнивая с землей, а город делал вид, что это в порядке вещей, чуть ли не баловство. Снежные лавины пытались забить эту котловину, чтобы из домов и людей кишмиш ледяной сделать. А люди строили плотины и селеуловители в низовьях ущелий, взрывали горы для отводных каналов, чтобы продолжать жить.

Но в каждом то ли гены, то ли с детства въевшийся в зрачки глаз пейзаж с белоснежными пиками над головой, то ли собственный опыт твердят и не дают забыть об уважении к горам. Многие стараются в горы не попадать, ну разве что раз в году, на пикничок, где-нибудь с краешку. И все одно страшно — полно энцефалитных клещей, чумных грызунов, змей всяких, крупного зверья (в особенности кабанов и снежных барсов). Некоторые просто воспринимают как данность эту необходимость уважения и покорности и возводят ее в кодекс. Зазубривают свод законов, а после спокойно лезут наверх, ибо там здорово, радостно, спокойно; и душа твоя чистится, под слоями гноя и грязи разглядишь вдруг в себе чуть ли не младенческие радости и представления. Тело твое молодеет, зрение, нюх, вкус улучшаются, не говоря уже о готовности любви с женщиной. Кстати, женщинам в горах мало везет, и с трудом их там терпят. Как-то из другого теста они, что ли, даже не буду продолжать…

А тот путничек, что отправился верхом на двугорбом верблюде, он сгинул давно. Тельце его высохло на дне арыка стародавнего, а, может быть, дюна песочком присыпала и поволокла с собой. И куда она отвезет эту мумию — неизвестно. Хоть куда. Потому что мираж это был у путника перед глазами, тот самый город у гор; он пошел за миражом, лег передохнуть перед радостной встречей, и все. Потому что не надо идти, не зная точно, куда и зачем ты идешь. Особенно, если идешь в Азию, и совсем уж особенно — если в горы.

Это не мораль, это обычные житейские правила.

…Главным для новоиспеченного воина было тренировать волю. Например, вчера вечером он и два других счастливчика крепко приняли, около пятисот грамм на каждую грудь, в честь взятого рубежа. Рубеж был если и не самым важным в жизни, то самым определяющим. Их зачислили после трех месяцев проверок, анкет, тестов и медосмотров в штат учреждения. И Тахир поставил будильник на пять утра, на два часа раньше обычного, чтобы успеть пробежаться, пропотеть на перекладине и выбить максимально из тела алкоголь. А еще скурил чуть ли не пачку «Медео»!

Тахир с улыбкой вспоминал эту пьянку: чем больше он и остальные, казах и русский, напивались, тем короче и осторожнее выдавливали из себя фразы, настороженно пошаривая глазами — не сболтнул ли чего? Ведь каждый мог опосля составить отчет о разговорах, надеясь (а в случае криминала — справедливо) на поощрение. Скорее всего, не болтая, и тем более не теряя над собой контроля, способности анализировать и запоминать, придется пить ему всю жизнь. Такая работа. Кто-то бы ужаснулся, а Тахира это размышление наполнило гордостью.

Месяц назад ему исполнилось двадцать два года. За спиной неплохая комсомольская карьера в школе, служба в десантных частях и полгода командировки в Афгане (хотя, если уж досконально, из Кабула не пришлось и носа высунуть, попал в адъютанты к большому начальству). Еще в армии он решил все про будущее, а когда вернулся, поговорил с отцом. И тот поддержал: их соплеменники уважали два пути — к богатству через торговлю и к власти через службу в силовых министерствах. Для торговли, если честно, Тахир не годился, дипломатии — ноль. В торгаши, скорее всего, пойдет его младший брат, любимец родителей Рашид. А вот для самого силового из всех министерств Тахир Нутманов был сущей находкой.

Высокий, плечистый, с фигурой пловца или десятиборца, хотя неуклюжая притацовывающая походка выдавала боксера со стажем. Мастер спорта, однако, а кроме того — KMC по дзюдо (или, по-ненашему, черный пояс), KMC по рукопашному бою, разряды по плаванию и баскетболу. На днях он собирался сделать себе звание мастера по альпинизму. Наверху сказали, что сейчас это ценится. Наверху, шефом по городу, сидел троюродный дядя отца. Сказал еще, что не больше года сидеть Тахиру в Алма-Ате, а дальше поедет учиться в Москву.

Крупные миндалевидные глаза и массивный нос выдавали в нем для живущих в Средней Азии уйгура. И, как полагалось потомку одного из древнейших народов на азиатской земле, на лице его застыло надменное и спокойное выражение, чуть еще нарочитое по молодости лет.

Жил он в микрорайоне «Орбита», поэтому бегать отправлялся на окружное шоссе Аль-Фараби, обозначившее границу между городом и колхозными садами на вплотную нависших плоскогорьях. Два раза по шоссе проносился кортеж «чаек» и «зимов», окруженных милицейскими машинами, — это ездил на близлежащую резиденцию Димухамед Ахмедович Кунаев. И дорога, и все в округе содержалось в идеальном состоянии: цвели все лето красные пионы, желтые и алые тюльпаны, ирисы и розы. И не дай Бог алкашу или желторотому Ромео польститься, навек про цветы забудет. Хотя Тахир с одноклассником Сашкой умели те цветочки тырить лет семь назад.

Длинной вереницей голубели рассаженные посередине улочки елочки. Бежать по чистому тротуару было приятно. Сперва, то есть, приходилось Тахиру тяжеловато, лишь на обратном пути ноги подчинились, перестало подташнивать и в боку колоть.

Выдалось холодное утро, что для августа не было редкостью — пока не рассвело, даже пар изо рта белыми клубами вырывался. На траве виднелись мокрые пятна и посеребренные нити инея. Горизонт на востоке засветился, тонкая линия зарева быстро расширялась, чернота неба отступала перед ним, становилась серой, а затем и голубой. Рассвет обозначил высоко над городом, над Тахировой головой, громоздкие контуры Талгарского пика и всего остального массива Заилийского Алатау. На многих вершинах голубели шапки снега. А когда вылезло еще не разогретое, яркое и счастливое донельзя солнце, на телах гор отчетливо стали видны и белые полоски ледников, и сине-зеленые границы хвойных лесов, и почти оранжевые альпийские луга.

На бегу Тахир посматривал на горы, еще сегодня он собирался попасть туда на роскошный отдых с красивейшей в городе девушкой. Сколько удач, интересных дел и удовольствий предстояло ему до конца этого года! Он должен жениться, должен получить квартиру, а если «не оскудеет рука дающего» (цитата приятеля Сашки), то пошлет документы в Москву, узнает о вызове и станет самым везучим парнем в Казахской Советской Социалистической Республике.

Тем не менее, дел было запланировано море: прощальный визит в секцию бокса, визит на работу, визит в ЦУМ, где отец одолжит на две недели машину, а уже затем забрать девушку и уехать на турбазу. Поэтому заниматься на перекладине он передумал, лишь уже в квартире перед душем эспандер минут пять потерзал. И в путь!

Через три часа Тахир торопливо вышел из ворот маленького и уютного стадиона «Буревестник», свернул в извилистую улочку с пыльными, заваленными листвой и мусором арыками, чтобы никого из знакомых не встретить. Над корявыми и грязными карагачами с неподвижными ветками густо роилась мошкара. Лицо у него продолжало гореть, сочился струйками пот от физических и моральных обид разом. Морду ему сейчас набили, набили справедливо, так что надо было это дело осмыслить и забыть. Но забывать обиды, пусть и заслуженные, Тахир не умел и учиться не собирался.

Вышел к остановке трамвая, закурил. Ну и ну, месяц, как бросил, а теперь второй день смолит. Там, в «Буревестнике» он лет десять подряд прозанимался боксом. Два дня назад позвонил тренеру, Анатолию Дмитриевичу, объявил, что завязывает. Тот заволновался, заохал, сказал, что успел Тахира заявить на городские соревнования.

— Знаете ли, Анатолий Дмитрич, у меня совсем другая жизнь начинается. Я же после армии несколько раз уйти пытался, а вы отговаривали. У меня в неделю три дня для рукопашного боя, три дня кроссы гоняем, в зале тренажеры тягаю. Какой тут бокс? И ведь все, что мог, я давно у вас взял. Не вижу больше пользы.

— А, значит, все, что мог… — протянул тренер.

— Конечно. — Тогда Тахир не почуял ни обиды, ни подвоха.

— Тогда все правильно, — переключился тренер на бодрый тон. — Ты вот что, приезжай за вещами к концу утренней тренировки. Хочу тебя пацанам своим показать, чего с боксом люди в жизни добиваются. Для примера.

— Ой, да какой из меня пример, — засомневался Тахир.

— Ну, какой-никакой. Нормальный. Думаю, званиями и успехами ты не обижен.

Приехал Тахир в благодушном настроении, тренер ласково предложил ему натянуть в последний раз спортивный костюм с эмблемой парящей птицы на спине, провел в крохотный, на сорок квадратов, зальчик. Вдоль нашитых на стены матов стояли пацанята восьми-двенадцати годков и в несоразмерно огромных для них перчатках дубасили с обеих рук по кожзаменителю. Из дырок матов торчали пучки конского волоса. Это шла отработка силы и скорости ударов. Два пацана постарше прыгали в стойках перед зеркалами — «бой с тенью».

Тахира поставили в центр зала. Тренер усадил малышей по стенкам, коротко перечислил рубежи, взятые учеником: мастер спорта, чемпион города в прошлом, чемпион республики в юниорском турнире, бронза на всесоюзных, три штуки, последний, свежий результат — пятое место по обществу «Буревестник». Самое интересное сказал под конец:

— Вот мне за сорок, а Тахиру чуть больше двадцати. И он решил перчатки подвесить. Но мне-то обидно! Он за столько лет так и не стал хорошим боксером. С данными олимпийского чемпиона — легкий, руки длинные, злобный, резкий — остался рохлей и вшивотой. Хотя сам считает, что всему уже научился и мне его учить нечему.

Радостно улыбаясь, тренер обернулся к Тахиру, ожидая ответных слов. Тахир молчал.