Читаем Черно-белая весна онлайн бесплатно

Annotation

«Библиотека Крокодила» — это серия брошюр, подготовленных редакцией известного сатирического журнала «Крокодил». Каждый выпуск серии, за исключением немногих, представляет собой авторский сборник, содержащий сатирические и юмористические произведения: стихи, рассказы, очерки, фельетоны и т. д.

booktracker.org

Юной художнице

Стериализм

* * *

Интервью

ЧП

* * *

* * *

* * *

Собачья судьба

Сказка

* * *

Дикая любовь

Инкубатор

Монолог бывшего

Стерлядь

Баллада о монахе

* * *

Дефицит

* * *

Монолог вечно молодого

Напроломная

Отцы и дети

* * *

Воскресенье

Метаморфозы

Легенда о Мельпомене

Там…

Богиня

* * *

* * *

Сон студентки

* * *

Самара

* * *

Возмездие

АВТОБИОГРАФИЯ

Более подробно о серии

INFO

Дмитрий ФИЛИМОНОВ

ЧЕРНО-БЕЛАЯ ВЕСНА

*

Рисунки Е. ГУРОВА

Библиотека Крокодила, 1989

Вдумчиво-печальный,

в черном фраке,

я войду в историю

без драки,

с тенью от улыбки

на устах,

чтоб висеть…

в общественных местах.

Юной художнице

Ирония — это тень от улыбки.

Нарисуйте, девочка, поэта.

Он поэт, он создан для портрета.

У поэта умные глаза.

Нарисуй поэта, стрекоза!

Что ты все порхаешь по пейзажам?

Спору нет, ценней шахтер со стажем,

он герой, конечно, спору нет,

сразу в Эрмитаж возьмут портрет.

Но поэт, поэт!.. Решайся, крошка.

Пусть не фешенебельна обложка,

но зато — пружина и сюжет.

Выйдет замечательный портрет.

Вдумчиво-печальный, в черном фраке

я войду в историю без драки,

с тенью от улыбки на устах,

чтоб висеть… в общественных местах.

Стериализм

Две трети планеты свихнулось на сюре.

Жлобы рекламируют неожлобизм.

А в нашей изысканной литературе

полвека главенствовал стериализм.

На вате стерильной не сыщешь микроба.

В страдальне хирурга стерилен паркет.

Стихи из журнала возьмите на пробу —

не то, что микроба, реальности нет.

Стерильные кошки котят не рожали.

Смирнее овечки стерильный верблюд.

В стерильных романах проблем не решали,

но звонко внушали, что главное — труд.

Слипались от приторной патоки веки.

И наглухо гений стерильной строки,

как будто на рану бинты из аптеки,

стерильные строки мотал на мозги.

У стериализма надежные корни.

У стериализма плоды хороши:

печатные тонны стерильного корма,

где правда разбавлена сахаром лжи,

где нож на иголочку или занозу

похож, а герои похожи лицом,

как дети, когда яйцеклетка к митозу

имеет в ядре сорок семь хромосом.

Увы, и сегодня таланту в прихожей

редактор частенько вещает: «Пущать

не велено. Вы на других не похожи.

Вам рано в стерильную нашу печать!»

* * *

Хорошо иметь машину,

на машине разъезжать

и галантного мужчину

из себя изображать.

И в неделю раз верзилу

из начальствующих сфер

довезти до магазина

или бани, например.

И красавиц, и попроще,

милых, нежных, всех подряд

развозить по разным рощам,

если только захотят.

На завистливые лица

снисходительно смотреть.

И в автобус не ломиться.

И в трамвае не потеть.

Не стоять — сидеть на каждом

перекрестке городка,

и смотреть на пеших граждан

снизу, то есть свысока!

Интервью

Да-да. Прошу. Сюда. Рад встрече.

(Пал Палыч! кофе. Два! Покрепче.)

Вид из окна? О да! — Столица —

вперед и вдаль, как говорится.

Да. Вновь под лозунгом… кисть… масло…

С чего начнем? С прицелом? Ясно.

Вот схема нашего охвата —

Указ 15. Подпись. Дата.

Вот наши центры, вузы, базы,

под каждым копия — Указы.

А вот план будущего лета,

Указ 140 Моргпланбреда.

О профилактике колитов

Указ Колит… (Да-да? Евклидов?

Я занят! Пресса. Завтра!) Кстати,

мы ждем Указа о зарплате.

Что-что? Ах… новая зараза…

Да-да, конечно, ждем Указа.

Что? Лечат? Пусть! Как говорится —

не всем болеть, не всем лечиться.

Что-что? Лечить заразу сразу?

Без осмысленья? Без указу?!

Да вы… да мы… да нам… да если…

Да вы хоть раз… сидели в кресле?

Что-что? Не слышу! Ах… ни разу?..

(Пал Палыч! Дайте автобазу.

Диспетчер? Это я. К Здравмину.

Сейчас! Пал Палыч! Дайте Зину.

Зиночек? Буду. Да. Железно!)

Товарищ, ждете бесполезно,

спешу, спешу. Что-что? Чья мама?!

(Пал Палыч! Выдворите хама!)

ЧП

В зоологическом — уютно и тепло,

и в душной вечности своей не виноваты

опилки в шкурах под названьем — экспонаты

от посетителей укрыты под стекло.

Я век сюда бы — ни ногой, здесь мертвостой,

но прочь желания, я должен разобраться,

кто крикнул, пыль поколебав: «Пустите, братцы!

Хочу на волю я, ведь я еще живой!»

Носок несвязанный сорвался на паркет.

От удивления хранительница спицу

коту музейному воткнула в ягодицу,

и кот испуганный метнулся в туалет.

словно следователь, залы истоптал

от экспоната к экспонату и обратно.

И на паркетинах высматривая пятна,

я подсознательно вживался в криминал.

Авторитетно заявил искусствовед:

— Все это бред, здесь жизни нет, здесь экспонаты!

На всякий случай компетентные ребята

пришли директорский проверить кабинет.

А я заглядывал тайком в стекляшки глаз,

и там неоновые искорки дрожали.

Как будто в окна новостроек горожане,

уткнулись чучела носами в плексиглас.

Для профилактики и в считанные дни

все экспонаты были заново набиты,

опилки старые — в огонь, а все копыта

и когти — намертво болтами, чтоб ни-ни…

Я не нашел его, да и не мог найти

того, кто выкрикнул в сердцах: «Пустите, братцы!»

Когда я близок был к тому, чтоб разобраться,

вставали сами экспонаты на пути.

В зоологическом — уютно и тепло.

Теперь хранительница дремлет под девизом:

«Нет суевериям!» И смотрит телевизор,

где вся планета уместилась под стекло.

* * *

Из годов шероховатых

выдирая жизни нить,

мы живем на концентратах

и мечтаем долго жить!

Впереди у нас победы,

достиженья… Может быть,

я куплю с аванса кеды,

буду в кедах в лес ходить,

или бегать от инфаркта

рано утречком трусцой.

Смерть — смешна, но страшно факта,

потому что факт плохой.

Умирать ужасно скучно.

Оптимизма в этом нет.

А поэтому с получки

я куплю велосипед,

чтобы ездить, жать педали,

жир сгонять, коль будет жир.

И не надо мне медали.

Буду счастлив тем, что жив,

тем, что я не навзничь в койке,

тем, что сын из дневника

по ночам выводит двойки,

чтобы я купил щенка.

И куплю!.. А если сильно

подкузьмит меня судьба,

научу смеяться сына.

Тихо, молча, про себя.

* * *

Все очень хорошо и даже здорово!

Над крышами, над шпилями вчера

я видел пролетающего борова,

летел он, как огромная пчела.

Гигантская пчела парнокопытная

нахально полоскалась в небесах

и хрюкала, но самое обидное —

три пополудни было на часах,

и никакой мистической туманности,

природы аномальной никакой

не видел я, в лазоревой реальности

кружился боров жирный, золотой.

И жаворонка вытеснив, и ласточку,

и грозного орла, и соловья,

всё небо заняла, как баба лавочку,

гордящаяся крыльями свинья.

* * *

Я говорю: «Душа болит».

Врач констатирует — бронхит,

и сдать велит, как все врачи,

анализ крови и мочи.

Как будто можно от мочи

узнать, что я шепчу в ночи.

Как будто, сдав из пальца кровь,

легко понять печаль, любовь.

Я задыхаюсь, и врачу

я с дрожью в голосе шепчу:

«Я циник, лгун и скандалист…»

— Проверим вас на яйцеглист.

Собачья судьба

(Сентиментальная баллада)

На ковре в пятикомнатном храме

возлежала.

Мармелад, ветчину и салями

обожала.

Засыпала под плач клавесина

и гитары.

Элегантна была и красива,

элитарна!

Обладая высокой моралью

идеала,

никогда с кобелями за гранью

не бывала.

Никогда на асфальт не мочилась

и под окна.

А на днях колбасой подавилась

и подохла.

Что-то вспомнилось ей за обедом,

и с испугу…

А зачем написал я об этом? —

Жалко суку.

Сказка

об одном поэте

В деревеньке небольшой

жил поэт с большой душой.

А еще, на всякий случай,

он имел талантов кучу

и, валяясь на траве,

часто думал о Москве.

А еще, конечно, он

был в жену свою влюблен.

И жена его любила,

покупала в лавке мыло

под названьем «Фрези Грант»

потому, что был он франт.

И катилась жизнь легко.

Под парное молоко

он работал, он старался,

но однажды догадался,

чтобы что-нибудь купить,

надо что-то заложить.

И задумался поэт:

баня есть, ломбарда нет.

У деревни профиль узкий.

И, накинув плащ французский,

почесав ногтем во лбу,

он отправился в Москву.

А в Москве — и стыд, и срам…

Но, жалея милых дам,

я рассказывать об этом

не советую поэтам.

Удержусь и сам, на час,

но продолжу свой рассказ.

Из деревни через год

заказным — пришел развод.

И поэт женился быстро

на племяннице министра

по делам литератур.

Ах, как много в мире дур.

Мне напомнят — не пошли…

Но дела его пошли.

Книга первая, вторая.

Критик, слезы утирая,

из платочка — два ведра

выжимает для пера.

Только прячется поэт

от журналов и газет.

Снова всхлипывает критик:

— У него, наверно, кризис.

А поэт с квитком в горсти

мчит к ломбарду на такси.

А в ломбарде говорят:

— Срок просрочен, ценник снят.

И суровым басом бога:

— На земле ломбардов много,

а душа всего одна,

Крой отсюда, старина…

И других не зная мест,

наш поэт пошел на… съезд.

Он светился, словно гелий.

Все кричали — гений, гений!

Воспарил поэт, воспрял,

прочно в гениях застрял.

Почему, не зная сам,

он писал, писал, писал.

Издавал за книгой книгу.

Ездил в Сочи, ездил в Ригу.

За границей побывал.

И писал, писал, писал.

На груди носил медаль.

Вот и все. «А где мораль? —

Спросят, — столько намарали?!»

Что поделать, нет морали.

Сказка есть. Морали нет.

…жил да был один поэт…

* * *

Зимою город меньше раза в два.

Похрустывают мерзлые слова.

В автобусах теснее, но теплее.

И так загримирована аллея

под чистое постельное белье

Дома вдоль улиц, выстроившись в ряд,

дверями, как зубами, тарахтят.

И прячут бледнолицые девицы

худые пальцы-спицы в рукавицы,

а солнце, охладевшее к земле,

болтается в серебряной золе.

И часа не пройдешь — замерзнет нос,

как старый перезрелый абрикос

наморщится, в платочек протекая.

И по привычке небо протыкая,

над крышами взвивающийся шпиль

орет, сдурев: «Я — вертел! Дайте гриль!»

Дикая любовь

Больные зубы — хуже нет недуга,

а тут еще прекрасный наворот —

влюбиться в стоматолога, в хирурга,

который между прочим зубы рвет.

Какая бестолковая случайность.

— Откройте рот. Закройте…

И потом,

со мной еще такого не случалось,

чтоб я дарил талончик на прием.

Зубная боль — под левую лопатку,

а там не зуб, там в общем-то крупней…

И не понять — какому богу взятку

мне надо дать, чтоб объясниться с ней.

Не скажешь ведь, в уютном кресле сидя,

где зуб на зуб от страха не идет:

«Я вас люблю так искренне, так сильно…»

Войдешь, и слышишь вновь:

— Откройте рот.

А что мне рот, когда сильнее зуба

болит внутри! Да что там говорить! —

Зуб можно вырвать, но смешно и глупо,

когда душа… ее не удалить.

Прощаю зуб, но как мне быть с любовью?

Есть у судьбы особая печать,

и за любовь мы чаще платим болью…

— Откройте рот. Придется удалять.

Инкубатор

Могучие грозные дяди,

имея приличный оклад,

в костюмах лоснящихся сзади

уверенно в креслах сидят.

Не курицы и не гусыни,

но место для высидки есть…

щедра на таланты Россия,

талантов в России не счесть!

Высиживать может не каждый.

И первого встречного зад

без выучки многоэтажной

на высидку не утвердят.

И дяди гордятся местами,

у них исторический труд:

таланты растут под задами,

таланты, как надо, растут!

И жен, и отечества ради,

листая, как судьбы, листы,

могучие грозные дяди

размашисто ставят кресты.

Да что там! Не дяди — атланты!

Шуршат над столами года,

высиживаются таланты

и гении… иногда.

Монолог бывшего

уличного пса

Я собака, я не плачу,

я скулю на лунный свет.

Обещали жизнь собачью,

а собачьей жизни нет.

В черный год меня позвали,

пригласили в конуру.

На цепи и без медали

я когда-нибудь умру.

Мне ошейник режет шкуру,

под хвостом живет блоха,

и плывут куда-то сдуру

надо мною облака.

В рационе — миска супа

да консервы из костей.

Оттого и лаю глупо

на прохожих и гостей.

Я хвостом виляю криво,

я зеваю сквозь клыки,

а собачьи перспективы,

как и прежде, далеки.

Я не езжу на машине,

не валяюсь на ковре.

Вижу сны о буженине

с осетриной — в конуре.

Не зовут меня с Мосфильма,

не дают за роль призов.

И богиня Серафима

благородных любит псов.

А меня никто не любит

и не хочет понимать.

Как я мог поверить людям

и свободу променять?!

Я собака, я не плачу,

я скулю на лунный свет.

Обещали жизнь собачью,

а собачьей жизни нет.

Стерлядь

Я смотрел на рыбу

из папье-маше

и печаль, как рыба,

плавала в душе:

почему не знаю?

Почему не ел?

Почему о рыбе

в знаниях пробел?

Но толпа туристов

среди бела дня

нагло оттеснила

в сторону меня.

И спиной сутулой

стену обтерев,

я музей покинул,

сдерживая гнев,—

и туристам тоже

надо хоть разок

на такую рыбу

положить глазок,

чтобы в час рассветный,

стоя на плоту,

в маленькой речушке

выловить плотву.

Баллада о монахе

За лесами, за морями

жил монах в могильной яме.

И молился день и ночь он

потому, что верил очень.

И туристы шли толпою,

словно звери к водопою,

чтоб испить слезу монаха,

а потом махнуть в Монако.

В яме не было комфорта,

но монах держался твердо,

и молился ночь и день он

на усладу лицедеям.

Но пришла однажды к яме

в кедах, шортах и панаме,

Ни о чем не беспокоясь,

Обнаженная по пояс.

И сказала: «В яме грязно,

в яме сыро, в яме душно.

Посмотри, как я прекрасна.

Посмотри, как я воздушна».

Оторвавшись от молитвы,

ей монах сказал: «Иди ты…»

И ушла, почти на полюс,

обнаженная по пояс.

А монах, откушав хлеба,

извинился перед небом:

«Так, мол, так, ругнулся, было,

каюсь…»

Небо не простило.

С той поры монаху снится

эта самая девица,

и монах, покинув яму,

ходит, бродит, плачет спьяну,

ищет, в мире грешном роясь,

обнаженную по пояс.

Но идут навстречу девы,

но идут навстречу жены,

либо наглухо одеты,

либо напрочь обнаженны.

* * *

Я тону во времени.

Подрастают дети.

Мне бы вместо премии

лишнее столетье.

Но пока и с премией

в целом напряженка.

Может, это временно,

но уже изжога.

Перебои частые

в сердце замечаю.

Все спешу за счастьем я

и не успеваю.

Оттого на свете я

жить хочу беспечно,

если не в бессмертии,

то хотя бы вечно.

И конечно, к вечному

мне бы не мешало

жизни обеспеченной,

скажем, для начала.

Ну а там, впоследствии,

там такие дали,

о каких и в детстве мы

в сказках не читали…

Впрочем, вместе с прочими

я живу моментом,

Не забыть бы в очередь

встать за монументом.

Дефицит

Постигаю чай с лимоном.

Пью вприглядку полдень.

Духом умиротворенным

до краев наполнен.

Словно местная газетка,

тучка в небо вышла.

Вдруг — врывается соседка

красная, как вишня.

Вся растрепана, одета

так, что я стесняюсь.

И кричит она мне, где-то

даже задыхаясь:

— Хватит, парень, бить баклуши!

Нынче на базаре

то ли дрожжи, то ли души

в иностранной таре

И, конечно, моментально,

то есть — ноги в руки,

мы из дома вылетаем,

как из горла звуки.

Долго ль, коротко летели,

знает лишь горсправка.

Суть не в этом. В самом деле,

на базаре — давка!

Баба черная в платочке

зубом золотится:

— Покупайте душу дочке,

может, пригодится!

Выбирайте и для сына

по размеру тела,

вдруг понадобится сильно

для какова дела?

Не жалей старик получки!

Пенсия прокормит.

Покупай в запас для внучки,

добрым словом вспомнит!

Покупатель прет по черной,

и товар торговка,

словно окорок копченый,

взвешивает ловко.

«К черту премию с авансом!

Десять штук по сходной!

Девять — выдам безотказным,

а одну — законной».

«Ну и цены. Мама! Жутко!

Не замерзну в стужу.

Пусть копила я на шу

Покупают разных самых

и цветов, и масти

для директора и замов

по различной части,

для кассирши на вокзале

и в универсаме,

а мальчишка со слезами

покупает — маме.

На машинах повалили,

закупают оптом!

Все дороги перекрыли

для одной, с экскортом.

А торговка скалит зубы.

Цены — выше, выше!

К ней подходят толстосумы

из воров и выжиг.

Покупайте, не скупитесь,

все, что есть, отдайте!

Торопитесь! Торопитесь!!

По-ку-пай-те!!!

А торговка громче, резче,

в дьявольском угаре:

— Три последних!.. Две!.. До встречи…