Читаем Черная пелерина онлайн бесплатно
Торнтон Маккинсли, режиссер американской кинофирмы «Глоб Пикча Корпорейшн», вел автомобиль по автостраде Ницца — Канн. Монотонно шумели покрышки, тихо рокотал двигатель, Маккинсли ужасно скучал. Помимо всего прочего, он съел в Ницце довольно обильный завтрак и теперь, борясь с охватывающей его сонливостью, режиссер напряженно глядел на дорогу, не прельщаясь красотами юга. Дорога вилась вдоль берега моря, и «кадиллак», плавно вписываясь в повороты, мчался со скоростью шестьдесят миль в час.
Через какое-то время Маккинсли заметил впереди мужчину, поднявшего руку. Автостоп для Маккинсли не был в новинку и он даже обрадовался, что оставшуюся часть пути не придется преодолевать в одиночестве. Режиссер начал тормозить, мужчина отскочил на обочину, а когда «кадиллак» остановился через несколько десятков метров, быстро побежал к автомобилю. Маккинсли распахнул дверцу, приглашая мужчину садиться.
— Вы, случайно, не в Канн? — спросил тот, с трудом переводя дыхание, но постаравшись придать лицу вежливое и приятное выражение.
— Да.
— Вы не могли бы меня подвезти?
— Конечно.
Мужчина удобно расположился рядом с режиссером и улыбнулся, потом он пояснил:
— У меня кончились деньги. Так что очень вам благодарен. — Выражение его лица говорило: что ж, мол, такие вещи случаются в жизни.
Маккинсли резко рванул с места. Краем глаза он осматривал случайного попутчика. Это был мужчина лет сорока, с висками, слегка тронутыми сединой, в костюме из заурядного магазина одежды.
— Рулетка? — бросил Маккинсли, изображая повышенное внимание к участку дороги впереди.
— Вы угадали. Последний шанс в жизни, — сказал мужчина с улыбкой, — и тот себя не оправдал. Поэтому я выбрал новый.
— Значит, шанс все-таки не был последним, — рассмеялся режиссер.
— Он был последним, если говорить о свободе, — пояснил мужчина.
Маккинсли поглядел на него заинтересованно. Лицо, покрытое мелкими морщинками, еще сохраняло следы совершенной красоты, а длинные холеные пальцы могли принадлежать только человеку, чья жизнь прошла вдали от трудов и забот.
— Вы иностранец? — спросил мужчина.
— Да.
— Англичанин?
— О, нет.
— Американец?
— Да.
— Я догадался. Акцент выдает. Но для американца вы вполне сносно говорите по-французски.
— Спасибо за комплимент. Вы не любите американцев?
— Они мне не сделали ничего плохого. У них больше денег, вот и все.
Они въезжали в узкие улочки Канн. Режиссер остановил машину на небольшой площади, и мужчина поблагодарил за услугу, представившись:
— Эдвард Фруассар.
Потом он прибавил озабоченно;
— Я буду спасен, если вы мне одолжите пятьсот франков.
Маккинсли сунул руку в карман и вытащил пачку измятых банкнот.
— А может, вам нужно больше?
— Нет, спасибо. Скоро у меня их будет столько, сколько я захочу, — он подмигнул в знак того, что его план имеет много шансов на успех. Банкноты мужчина спрятал, небрежно сунув их в карман. — Я думаю, мы еще встретимся и мне представится случай вернуть вам долг.
Маккинсли коснулся пальцами полей шляпы.
— Пустяки.
Фруассар подождал, пока автомобиль скрылся за поворотом, а потом быстро направился к автобусной остановке.
Маккинсли останавливался еще несколько раз, спрашивая дорогу в От-Мюрей. Попав наконец в городок, он спросил, где живет Шарль Дюмолен. Ему показали холм, на склоне которого высилась модерная вилла, окруженная густо растущими деревьями. Глядя в зеркальце водителя, режиссер поправил галстук, потом выбрался из «кадиллака». Через минуту после его звонка в воротах появился пожилой садовник в длинном фартуке.
— Я могу видеть мсье Дюмолена?
Садовник кивнул и широко распахнул ворота. Маккинсли въехал в границы владений Дюмолена и припарковал автомобиль под деревьями. Потом он стал подниматься вверх по крутым каменным ступеням.
На террасе виллы режиссер заметил несколько человек, которые заинтересованно рассматривали гостя. Через некоторое время из дверей виллы вышел высокий худой мужчина, одетый с изысканной элегантностью.
— Вы — мсье Маккинсли?
— Да, и если не ошибаюсь, имею честь видеть мсье Дюмолена?
Они крепко пожали друг другу руки.
— Я получил вашу телеграмму и очень рад, что могу приветствовать вас в своем доме, — сказал Дюмолен, по-дружески обнимая режиссера. — Разрешите теперь представить вам мою семью и друзей.
Когда все уселись за черным кофе на террасе, Маккинсли смог поближе рассмотреть собравшихся. Мадам Гортензия Дюмолен, жена писателя, была откровенно красивой женщиной, хотя некоторая округлость шеи и подбородка, заметная благодаря большому декольте, вместе с мелкими морщинками вокруг глаз и рта свидетельствовала о том, что пору своего расцвета она уже пережила. Большая бриллиантовая брошь на сером платье, в которое была одета мадам Дюмолен, издалека бросалась в глаза. Рядом с хозяйкой дома сидел седой, как лунь, мсье Дюверне, беззаботно смеющийся по любому поводу, подвижный и остроумный. Было заметно, что окружение приятно ему и поэтому он старается быть душой общества. Место слева от него занимала молодая девушка с черными взлохмаченными волосами, которые она постоянно отбрасывала назад. Это была Луиза Сейян — воспитанница Дюмоленов. Она смотрела на собравшихся с некоторым высокомерием, отражавшимся в ее больших голубых глазах. Она не выглядела стройной или красивой, но интересной — наверняка. Маккинсли, по роду своей профессии видевший тысячи молоденьких девушек, старающихся стать кинозвездами, не мог не признать, что девушка эта несет в себе нечто неординарное. Ее взгляды часто встречались со взглядами другой молодой девушки, сидевшей рядом с Дюмоленом. А последняя выглядела только что покинувшей святое братство, она производила впечатление невинной девочки, простосердечной и наивной. Это была Селестина, дочь комиссара Лепера. Сам же комиссар любезничал с хозяйкой дома, он все время наклонялся к ней, рассказывая очередной анекдот из жизни городка. Лепер был совершенно лысым и постоянно вытирал платочком голый череп.
Разговор происходил скорее банальный, прерываемый шутками комиссара и громким смехом Дюверне. Мадам Дюмолен, заметив, что Маккинсли приглядывается к ее броши, сообщила с милой улыбкой:
— Это презент мужа.
— Браво, — откликнулся режиссер, — ничто другое не смогло бы лучше подчеркнуть вашу красоту.
— У нас двадцатипятилетний юбилей бракосочетания, — пояснил писатель.
Маккинсли легко поднялся с кресла и поклонился хозяйке.
— Примите мои поздравления и пожелания.
— Ах, Шарль, — мадам Гортензия заломила руку, изображая крайнее неудовольствие, — как ты можешь так старить меня!
— Военные годы идут один за два. Поэтому такой счет, — вмешался Дюверне, весело подмигнув. Все рассмеялись, а мадам Гортензия хлопнула в ладоши.
— Наконец-то нашелся хоть один джентльмен.
— Луиза, — сказал Дюмолен, — расскажи что-нибудь интересное, а то сидишь, как мумия. Выдай хотя бы что-то из своего репертуара. — Писатель улыбнулся, а черная Луиза бросила на него злой взгляд. — Да будет вам известно, — обратился Дюмолен к режиссеру, — тут у меня конкуренция. Мадемуазель Сейян пописывает, и я без колебаний могу назвать ее нашей Саган.
Маккинсли улыбнулся девушке, которая надменно выпятила губы. Потом она сжала маленькие кулачки и сказала со сдерживаемой злостью:
— Если ты еще раз сравнишь меня с этой идиоткой, ты пожалеешь.
— Луиза! — воскликнула шокированная мадам Гортензия. — У нас гость.
— Я бы предложил, — включился Лепер, — назвать мадемуазель Луизу пореспектабельней, например, Жорж Санд.
Если бы взгляды умерщвляли, комиссар упал бы трупом на месте. Луиза шумно отодвинула свою чашку и крикнула:
— Я не могу вас переносить! Селестина, пошли.
Блондинка посмотрела на отца, который с невинным выражением развел руками.
— Не знаю, кажется, тебе надо идти.
Дюверне вступился за девушек. Они молоды, общество взрослых им наверняка наскучило. Пусть идут посплетничать в парке. Остальные поддержали его мнение, и девушки покинули террасу.
— Зря ты ее дразнишь, — заметила мадам Гортензия. — Вы постоянно ссоритесь, а ведь ты знаешь, какая она вспыльчивая.
— Вы видите, — обратился Дюмолен к режиссеру, — все против меня.
— О, простите, — воскликнул Лепер, — вы гордость нашего города, и мы вас ценим превыше всего. Послушайте, что скажет по этому поводу мсье Дюверне, наш уважаемый кандидат в мэры. Мсье Дюверне, что вы скажете?
Дюверне прыснул.
— Вы же прекрасно знаете, я не могу быть объективным. Мсье Дюмолен поддерживает меня в городской мэрии, я ему обязан, как никому другому. Дюмолен — мой козырный туз. — Дюверне поднял палец вверх. — Мой предок, генерал, расстрелянный в Пуйи в 1816 году, написал в своем дневнике, что рассчитывать можно только на друзей. Я тоже так считаю.
— Вот мнение политика! — с патетикой сказал комиссар Лепер. — Полиция и политика на вашей стороне, маэстро.
В этот момент на террасу вошла служанка Анни.
— Мсье Фруассар хочет видеть мадам.
Мадам Гортензия сперва широко раскрыла глаза, а потом зажмурилась. Воцарилось молчание, и Маккинсли заметил, как Дюмолен слегка скривился, но потом обрел безмятежное выражение лица. Он повернулся в кресле в сторону служанки и попросил ее проводить гостя на террасу.
— Это наш давний знакомый, — пояснил Дюмолен. — Очень приятный человек.
Фруассар вошел на террасу. Он сразу заметил Маккинсли и, подходя к хозяйке дома, мимолетно улыбнулся ему.
— Проезжая через От-Мюрей, не мог себе отказать в посещении столь приятного общества, — сказал он, галантно целуя руку мадам Гортензии. Здороваясь следом с Дюмоленом, он выразил восхищение его последней повестью. Дюверне и Леперу Фруассар поклонился с вежливым равнодушием.
— А с вами мы уже знакомы, — обратился он к Маккинсли. — Очень приятно видеть вас здесь.
— Если бы я знал, что вы намереваетесь…
— Ничего страшного. Я поспел еще к кофе.
— Анни, — окликнула мадам Гортензия служанку, не отрывая взгляда от Фруассара, — подай кофе мсье. Может быть, кто-то еще позволит чашечку?
Служанка принесла новую чашку кофе и пирожные.
— Анни, — мадам Гортензия вдруг неожиданно заинтересовалась вещами, которые обычно мало ее занимали, — ты обратила внимание Агнесс, что сегодня все слишком долго вдали кофе?
— Да, мадам. Агнесс сегодня нервничает. Она даже разбила фарфоровую сахарницу.
— Прекрасно вы живете, — сказал Фруассар, наливая себе кофе. — Что ж, известный писатель так и должен жить. — Он внимательно рассматривал виллу и парк.
— А как вы? — вежливо спросил Дюмолен.
— Я? — Фруассар сделал глоток. — Ездил по свету. И в конце концов попал на юг отечества.
— И правильно выбрал От-Мюрей. Франция должна гордиться этим местом, — сказал Дюверне.
— Да, я много слышал об От-Мюрей. А когда еще узнал, что семья моих знакомых живет здесь, то сказал себе: надо проведать старых друзей. А может, вы меня уже забыли?
— О, мы вас хорошо помним, — ответил Дюмолен с ноткой иронии в голосе.
— Мы очень рады, что вы нас посетили, — быстро сказала мадам Гортензия.
— Это очень гостеприимный дом, — сообщил комиссар Лепер.
— Я вас часто вспоминал, — продолжал Фруассар, — где бы я ни был. В Бразилии, в Мексике, в Касабланке и даже, признаюсь откровенно, когда сидел в Дакаре, однажды подумал вдруг, что увижу вас когда-нибудь…
— Нам очень приятно… — Дюмолен прервал его рассказ и обратился к режиссеру: — Мы еще ничего не говорили о нашем деле. Мистер Маккинсли представляет американскую кинопродукцию и уговаривает меня написать сценарий для его студии.
— Ах, эти американцы, — вздохнул Лепер, — во всем вынюхивают интерес.
— Я думаю, вы не откажете нам в сотрудничестве, — сказал Маккинсли. — Я мечтаю о реализации вашего сценария. И приехал, чтобы оговорить более конкретно детали. Мы хотим снимать фильм здесь, во Франции.
— Маэстро, — спросил Лепер, — а что по этому поводу говорит наша кинопромышленность?
— Мы предлагаем лучшие условия, — усмехнулся Маккинсли.
— Всегда одно и то же, — заломил руки комиссар. — Покупают нас, вывозят из нашей страны произведения искусства. Бедная, бедная Франция!
— Меня интересует подобное сотрудничество, — сказал Дюмолен, не обращая внимания на причитания Лепера. — Более того, я сейчас заканчиваю одну вещь, которая должна вам понравиться.
— Было бы хорошо снять фильм, действие которого разворачивается в маленьком французском городке. Это должен быть фильм-сенсация или детектив. Мы хотим показать французскую провинцию иной стороной, не так, как показывает ее ваше кино, найти иной подход, нежели Рене Клэр, Клузо или Кайятт.
— Из всего этого я делаю вывод, что моя новая повесть вам понравится, — сказал Дюмолен.
Маккинсли вытащил пачку американских сигарет и закурил.
— Действие повести происходит в маленьком городке?
— Да, в маленьком городке на юге.
— Фабула детективная?
— Как нельзя более.
— Я покупаю тотчас же, — загорелся Маккинсли. — Это как раз мне и нужно. Преступление, мотивы преступления, расследование, некий детектив и, разумеется, неумелая полиция.
— Да, что-то в этом роде. Молодое счастливое семейство…
— Извините, я не согласен, — запротестовал Лепер. — Вы хотите еще более унизить французскую полицию. Я считаю, что это нехорошо. Мсье Дюмолен, я вам должен сообщить, что не согласен.
— Но, простите, — Дюмолен давал понять, что просто констатирует факт, — во всей литературе подобного рода полиция всегда играет второстепенную роль.
— А вы покажите, что в самом деле все наоборот.
Дюмолен улыбнулся.
— Как раз сейчас не могу. Особенно в этой повести я не могу так сделать.
— О, я не хочу об этом даже слышать, — Лепер демонстративно заткнул себе уши.
— Вы должны это пережить, — Дюверне похлопал его по плечу. — Не такие вы уж и орлы в самом деле.
— И вы против нас. Может, как вновь избранный мэр вы выдвинете обвинение против полиции?
— Не имею такого намерения, — захихикал Дюверне. — Но скажите, нашли вы уже совершившего нападение на магазин мсье Тиммусена? Знаете вы, кто обворовал мадам Бейяк?
— Это были исключительные случаи! — поднялся комиссар. — Зато я нашел похитителя бриллиантов ювелира Мидона. А кто напал на след шантажиста из Антиба? Кто? Я! И если вы, маэстро, продадите американцам то, что является собственностью нашей — нашей! — культуры, я украду у вас рукопись. Честное слово, украду.
Все за столом забавлялись поведением комиссара, который в конце концов успокоился и замолчал.
— А какое название у вашей повести? — спросил Маккинсли. — Я сразу дам телеграмму на студию для заключения контракта.
