Читаем Черная башня онлайн бесплатно
Говорят: человек ко всему привыкает. Привыкает или смиряется? Скорее — последнее. Смиряется, когда есть надежда, что обстоятельства, приведшие его к смирению, временны, что терпение его будет вознаграждено. Иначе — не смирение, а отчаяние, начало которого — усталость, в чьем чреве — уныние, истерика, бунт.
Жанна сказала:
— Я устала, Клинцов. Отправь меня домой. Боже, как я хочу домой!
— Просто тебя напугал этот проклятый скорпион, — ответил Клинцов: он говорило скорпионе, который минувшей ночью забрался Жанне в ботинок и едва не ужалил ее, потому что Жанна, нарушив правила, сунула ногу в ботинок, не осмотрев его.
— И это, — согласилась Жанна. На лице ее появилась гримаса отвращения. — Бр-р-р! — произнесла она и вздрогнула, как обычно вздрагивают впечатлительные люди, вспомнив о какой-нибудь мерзости. — Дома можно ходить босиком и не выискивать в одежде блох, клещей и пауков перед тем, как надеть ее… Отправь меня домой, Клинцов.
— Это невозможно, — сказал Клинцов. — Если тебя отправлю, другие тоже захотят. А нужно продержаться еще три-четыре месяца. И не просто продержаться, а с хорошим тонусом, с верой в успех, — словом, с максимальной работоспособностью. Еще рано сматывать удочки, а твой отъезд настроит многих именно на это. Ты молода, здорова — терпи. Ради общего дела. К тому же сама напросилась…
— Сама, сама, — вздохнула Жанна. Она слезла с кровати, надела халат и вышла в тамбур. Клинцов, не поднимаясь, дотянулся рукой до выключателя и погасил свет: вставать было рано. Да и работы на холме вот уже второй день не велись из-за праздника, объявленного в стране новым правительством. За рабочими — по предварительной договоренности — прилетел огромный вертолет с военной базы, расположенной в трехстах километрах к востоку, и увез всех на побережье, в столицу. Благо, Филиппо, казначей экспедиции, выдал им всем накануне жалованье. В расположении экспедиции остались только трое рабочих: старик-повар и двое его сыновей, тоже повара. По договору у них не было права покидать экспедицию до полного завершения всех работ. С рабочими улетел и Филиппо: экспедиция нуждалась в пополнении продовольственных запасов, бытовых товаров и инвентаря.
— Всем привезу по бутылке рома! — весело обещал Филиппо, прощаясь с археологами. — Говорят, что от здешнего рома дохнут мухи и пауки!
Перед тем, как надеть ботинки, Жанна постучала ими об пол. Потом скрипнула наружная дверь — Жанна вышла из тамбура. Вскоре Клинцов ощутил запах табачного дыма и с горечью подумал о том, что Жанна снова начала курить и что ей, действительно, плохо.
«А кому здесь хорошо? — вдруг заговорило в нем раздражение. — Мне хорошо? Или Владимиру Николаевичу? Или, может быть, американцам?»
Он не вспомнил почему-то студента Колю и студента Толю, которых ему навязал университет, поддержанный Институтом археологии («Участие в практических исследованиях поможет им определить свой путь в науку», — такова, кажется, была резолюция директора Института на университетской бумаге). А не вспомнил он о них, вероятно, потому, что в последние дни почти не встречался с ними: с его разрешения они начали свой собственный разведывательный раскоп на северном склоне холма. На вопрос Жанны, зачем он им это разрешил, Клинцов ответил:
— А чтоб не путались под ногами.
Жанна иронично усмехнулась: она, разумеется, догадывалась, что студенты раздражают его не тем, что якобы путаются у него под ногами, а тем, что слишком много внимания уделяют ей, Жанне, что называют ее Жанночкой, будто она им ровесница (ей тридцать, а им по двадцати одному), вертятся вокруг нее с утра до вечера, рассказывают ей всякие анекдоты и «ржут» на всю пустыню. И угощают ее сигаретами…
Теперь он о них не вспомнил. Да они и не укладывались в этот ряд: он, Жанна, Владимир Николаевич, американцы, потому что результаты экспедиции, как думал Клинцов, меньше всего волнуют студентов, а также та возможность, которую экспедиция якобы открывает перед ними — возможность «определить свой путь в науку».
Ему пятьдесят два. И если рассуждать трезво — нынешняя экспедиция является для него последним в жизни шансом сделать незаурядное открытие, прославиться, войти в историю археологии заметной величиной. Эту экспедицию он готовил несколько лет, обосновывал ее необходимость, «пробивал» ее, пророча ей громкий успех, подключил к этой нелегкой работе своих американских коллег, придав ей таким образом международный характер, и тем самым спас ее от почти неминуемого провала: когда в здешней стране произошел государственный переворот, с новым правительством договорились обо всем американцы.
На организацию какой-либо другой экспедиции у него уже не хватит ни сил, ни времени, а во всех предыдущих он участвовал в качестве второстепенного лица, да и копали они, как правило, почему-то там, где до них уже копали другие. Словом, если нынешняя экспедиция не принесет ему заметного успеха, можно считать, что его научная песенка, скромная и негромкая, спета. Или почти спета. А это было бы чертовски обидно, потому что человек он работящий, умный, отлично знает свое дело, может, как говорится, горы свернуть, но одного до сих пор не мог сделать — заставить судьбу, чтобы она улыбнулась ему, как улыбалась многим, и подарила открытие: Трою, Ниневию, Вавилон, Ур… В этой золотой цепи должно быть и его звено. Так следует из закона справедливости, если такой закон, конечно, существует. Должен существовать! Как награда за труд, за упорство, за жизнь, которая, в сущности, отдана этому труду… Впрочем, имя его в Лету не канет: написаны сотни статей, есть солидные труды, но все это — по чужим следам, интерпретации, комментарии, гипотезы. И не в том дело, конечно, чтобы обессмертить имя, а в том, чтобы у прожитой жизни был смысл — добыта новая истина для человечества. Ведь это даже не ахти что: таков вообще смысл жизни ученого.
Вот, например, Владимир Николаевич мечтает найти библиотеку — собрание глиняных таблиц, по которым можно было бы прочесть одну из глав Истории, прочесть первому, прочесть нечто необыкновенное и удивить мир. А более всего — удивиться самому, ахнуть от восторга или ужаса перед красотой или уродством Минувшего и обнаружить в человечестве и в себе его следы, прекрасные и уродливые. И что-нибудь объяснить в Будущем, вытекающем из Прошлого, предугадать, предупредить, предотвратить. Это — мечта Владимира Николаевича. Но библиотеки пока нет. Нет ни одной глиняной таблички с письменами. И Владимир Николаевич, который знает английский и почти все восточные языки, выполняет в экспедиции роль переводчика. Впрочем, роль добровольную, потому что официально переводчиком является Филиппо, он же казначей, он же завхоз. Владимир Николаевич не всегда был археологом и языковедом, его первая профессия — врач-терапевт! И если роль переводчика Владимир Николаевич исполняет в экспедиции, как уже было сказано, добровольно, то роль врача — по договору, и не только терапевта, но и дерматолога, и дантиста, и просто, как говорит Жанна, знахаря, потому что Владимир Николаевич порою просто «заговаривает» болезни, то есть врачует в старом понимании этого слова.
Жанна — художник. Она же фотограф, секретарь экспедиции. А еще — жена Клинцова. Владимир Николаевич в разговорах с Клинцовым называет Жанну непременно молодой и красивой женой. Американцы обращаются к Жанне так, как отрекомендовал ее им сам Клинцов: мадам Клинцова, делая при этом ударение на первом слоге фамилии.
Жанна вернулась, стуча по деревянному полу башмаками. Не зажигая света, подошла к окну и отдернула шторку.
— Посмотри, — сказала она Клинцову. — Что это такое? Клинцов уловил в ее голосе тревогу, даже испуг.
— Где? — спросил он, переворачиваясь лицом к окну.
— Там, — ответила Жанна. — Подойди.
Клинцов встал, нащупал ногами тапочки и подошел к Жанне, став у нее за спиной.
— Видишь? — спросила Жанна шепотом.
— Что?
— Жанна вместо ответа отодвинулась на шаг в сторону.
— Ничего не вижу, — с досадой произнес Клинцов, подумав, что Жанна его просто разыграла: за ней это водилось, она считала Клинцова лежебокой и уже не раз обманным путем вытаскивала его из-под одеяла.
— Ты не туда смотришь, — торопливо и зло сказала Жанна. — И вообще, проснись! Посмотри вверх! Верх там, где небо! Видишь теперь?
«Боже, почему она злится? — подумал Клинцов. — Да, я немного медлителен. Но ведь я почти стар, во всяком случае не мальчик, не студентик. Могла бы мне это простить, тем более, что виноват не я, а время, которое старит всех…» В конце этой невеселой мысли должна была появиться Жанна, какой она станет через двадцать лет, но мысль Клинцова осталась незаконченной: он увидел то, что должен был увидеть.
Там, где во все предыдущие ночи он видел черное небо в звездах, он увидел беспорядочное скольжение и кувыркание мутно-багровых пятен.
— Странно, — сказал он. — Первый раз вижу.
— И так по всему небу, — отозвалась в темноте Жанна. — Страшно смотреть.
— Зарницы? — предположил Клинцов. — Над пустыней пыльная мгла, а выше — беззвучные вспышки молний? Может ли такое быть? Не припоминаю, — он замолчал, прислушиваясь, не веря собственному предположению.
— Да, никакого грома, — сказала Жанна. — Вся эта чертовщина — в полной тишине… Жутко.
— Какое-нибудь редкое явление… Надо разбудить Владимира Николаевича и американцев. — Клинцов включил свет и принялся быстро одеваться. — Надо чтоб все увидели. А то скажут потом, что нам почудилось, что это летающие тарелки. И ты одевайся, — сказал он Жанне и задержал взгляд на ее лице.
— Ты что, Жанна? — поразился он произошедшей в ней перемене: Жанна стояла, прижавшись спиной к стене, ее побелевшие пальцы судорожно комкали на груди халат, в глазах был ужас. — Ты что? — он шагнул к ней и взял за плечи. — Что тебя так испугало? Ведь это наверняка чепуха какая-нибудь. Может быть, вырвались где-то светящиеся газы. Или преломляется в разнотемпературных потоках атмосферы далекая заря — своеобразный световой мираж…
— Заря? — Жанна сняла его руки со своих плеч. — Заря в три часа ночи? О чем ты говоришь?!
Клинцов взглянул на свои часы: они показывали четверть четвертого.
— В пустыне все может быть, — старался успокоить Жанну Клинцов. — Потому что это — пустыня, почти другая планета. Здесь все может быть, всякие чудеса.
— А мне страшно, — сказала Жанна. — Мне очень страшно. Я подумала об атомной войне.
— Фу! — попытался засмеяться Клинцов. — Какие глупости, Жанна! Какая война?! Бог с тобой! Придет же такое в голову! Одевайся. А я пойду будить народ.
В тамбуре Клинцов надел сапоги, по привычке снял с вбитого в стену гвоздя электрический фонарик и вышел за порог, подумав о том, что сейчас он посмотрит вверх и не увидит ничего необыкновенного — будет привычное бархатно-черное небо, усыпанное, как всегда, мириадами звезд. Тем сильнее его поразила действительная картина: от горизонта до горизонта низкое небо кишело грязно-желтыми и багровыми пятнами. Они пульсировали, слипались, пожирали друг друга, дробились и рвались на клочья, увлекались потоками и вихрями, зловеще-беззвучные, словно порождение кошмарного сна. Они не освещали землю. На земле не было ни бликов, ни теней. Домик американцев, который стоял в десяти-пятнадцати метрах от домика Клинцова, был совершенно неразличим в темноте. И только вершина холма с отвалами земли у раскопов, казалось, выела из грязного месива неба заметный кусок, и теперь на том месте зияла чернотой зубчатая пирамида. Противоположная холму восточная часть горизонта светилась узкой желтой полоской, словно остывающий шов электросварки. Воздух был неподвижен и горяч. В нем угадывался, или это только казалось Клинцову, запах каких-то медикаментов, смешанный аптечный дух.
Клинцов включил фонарик. Конус света мгновенно выхватил из темноты домик американцев, точнее, дощатую стену и дверь. От домика шарахнулась какая-то тень: шакалы еженощно бродили вокруг лагеря экспедиции в поисках случайной поживы.
Выключив фонарик, Клинцов еще какое-то время смотрел на небо. Оно все так же клубилось и мерцало, не предвещая никаких перемен. И Клинцов подумал, что он является свидетелем если не космического, то глобального явления — таким грандиозным и впечатляющим ему виделось оно. Страха он не испытывал, но все в нем как-то насторожилось в предчувствии надвигающейся беды, насторожилось и замерло в ожидании ответа на один-единственный вопрос: что это? Мысль Жанны об атомной войне уже не казалась ему нелепой…
Клинцов обошел свой домик и постучался в дверь с противоположной стороны. Сборный деревянный домик был разделен стенкой на две равные половины, одну из которых занимали Клинцов и Жанна, другую же — Владимир Николаевич Глебов и студенты Коля и Толя. На стук, как Клинцов и ожидал, отозвался Владимир Николаевич. Он включил в тамбуре свет и открыл дверь, не спросив, кто стучится. Борода и усы его были смяты, седые буйные волосы всклокочены. Он посмотрел на Клинцова сонными глазами, широко зевнул, тряся головой, сказал:
— Добро пожаловать, Степан Степанович, черт вас принес в такую рань! Я как раз сон видел потрясающий, всемирную катастрофу… А что это от вас лекарством каким-то разит? Вы что принимали? Вы заболели? Или ваша молодая и красивая жена?
— Все не то, — остановил Глебова Клинцов.. — Я разбудил вас, чтобы вы посмотрели на небо.
— Это зачем еще, на небо? — искренне удивился Владимир Николаевич. — Какая такая в этом срочная необходимость? Да и что я могу там увидеть? Разве что, конечно, какой-нибудь знак господень…
— Именно, знак.
— Ах, Степан Степанович, — вздохнул Глебов, не собираясь выходить из тамбура. — Охота же вам меня морочить… Говорите скорее, что вам надо, и удаляйтесь, батенька, удаляйтесь к своей молодой и красивой жене, а нам дайте еще поспать в нашем диком холостяцком одиночестве. Так что, Степан Степанович? И чем это, черт возьми, от вас пахнет? Что случилось?
Клинцов взял Глебова за руку и вытащил из тамбура. Глебов увидел странное небо.
— Что это? — спросил он шепотом. — Это что? — А что вы видите, Владимир Николаевич?
— То есть как — что?! — То же, что и вы, надеюсь.
— Но что именно? Все-таки скажите. Я хочу убедиться, что все это не чудится.
— Ага, значит, вы приняли какое-то успокаивающее средство, испугавшись, что у Вас галлюцинации. А это не галлюцинация, это реальность: на небе происходит какая-то непонятная катавасия… Но что? — Глебов схватил Клинцова за руку. — Что это, дорогой Степан Степанович?
— Не знаю, — ответил Клинцов. — Разбудите Колю и Толю. А я пойду к американцам.
