Читаем Через соловьиный этаж онлайн бесплатно

События трех книг, включающих сказания об Отори, происходят в вымышленной стране феодального периода. Ни место, ни время не связаны с какой-либо исторической эпохой, хотя в повествовании нашли отражение многие японские обычаи и традиции, использован японский календарь, описываются флора и фауна Японии. Соловьиные этажи «югюисубари-норока» – реалии прошлого, сохранившиеся до наших дней во многих японских старинных домах и храмах. Наиболее известный находится в Киото, в замке Нидзо. Я использовал японские наименования географических пунктов, однако они не соотносятся с существующими городами, кроме Хаги и Мацуэ, которые нанесены на карту почти в соответствии с их подлинным географическим расположением. Что касается героев, то они все вымышлены, кроме неподражаемого художника Сэссю.

Надеюсь, пуристы простят меня за некоторые вольности. Единственное мое оправдание в том, что эта книга – плод воображения.

Лайан Герн

Мать всякий раз грозилась разорвать меня на части, если я опрокидывал ведро с водой или притворялся, что не слышу, как она зовет меня домой, когда сгущались сумерки и все громче трещали цикады. Я всегда слышал ее голос, грубый и свирепый, отдающийся эхом по пустынной долине. «Где этот негодный мальчишка? Я раздеру его в клочья, когда он вернется».

Когда же я возвращался, весь в грязи от кувыркания с горок, в синяках от драк, а как-то даже истекая кровью от удара камнем по голове (у меня до сих пор остался шрам, похожий на розовый ноготь большого пальца), меня ждал домашний очаг, запах супа и материнские руки, но не сжатые в кулаки, а заботливые, пытающиеся вымыть лицо или распутать волосы. Я же извивался, как ящерица, стараясь выскользнуть из ее рук. Тяжелая нескончаемая работа сделала мать сильной, хотя она была очень молода: родила меня, едва ей исполнилось семнадцать. Когда мать держала меня, я видел, что у нас одинаковая кожа – единственное сходство. Крупные черты лица матери отличались безмятежностью, а мои, более тонкие, походили на ястребиные – так говорили соседи (в отдаленной горной деревушке Мино не было зеркал).

Борьба обычно заканчивалась победой матери. В награду она силой заключала меня в объятия, из которых я не мог вырваться. Материнский голос шептал слова благословения Потаенных, а отчим ворчал, что она портит меня. Маленькие девочки, единоутробные сестренки, прыгали вокруг, пытаясь получить свою долю ласки.

Мино – мирное местечко, достаточно изолированное, чтобы избежать жестоких битв между кланами. Я не представлял, как можно разорвать на части человека, как вывернуть сильные, медового цвета конечности из их сочленений и бросить голодным собакам. Выросший среди Потаенных, со всей их мягкостью, я не знал, что люди могут проделывать друг с другом такое.

Мне исполнилось пятнадцать, и мама начала проигрывать наши схватки. За год я подрастал на шесть дюймов, и в шестнадцать был уже выше отчима. Тот все чаще ворчал, что мне пора остепениться, перестать бродить по горам, как дикая обезьяна, жениться на какой-нибудь деревенской девушке. Мне нравилась мысль о браке с одной из тех, с кем я вместе рос, и тем летом я старательно работал плечом к плечу с отчимом, готовясь занять свое место среди мужчин деревни. Все же время от времени мне не удавалось устоять перед соблазном отправиться в горы, и под вечер я ускользал сквозь бамбуковую рощу с высокими гладкими стволами и зеленоватым косым светом, шел по каменистой дороге мимо часовни богу горы, где жители деревни оставляли дары – просо и апельсины. Затем я попадал в лес, где растут березы и кедры, куда кукушки и соловьи зазывают своим благозвучным пением. Там я наблюдал за лисами и оленями, слушал грустные крики красных коршунов над головой.

В тот вечер я достиг вершины горы, где растут лучшие грибы. Собирая их в рубаху – маленькие белые, тонкие, как нити, и темно-рыжие, похожие на веер, – я думал о том, как обрадуется мать и смягчится отчим. Я почти чувствовал вкус грибов на языке. Пробегая меж бамбука на рисовое поле, где уже цвели красные осенние лилии, я уловил запах кушанья, подгорающего на огне.

Собаки в деревне лаяли, как обычно на закате. Запах усиливался и становился едким. Тогда я еще не испугался, но от дурного предчувствия быстрей забилось сердце. Меня ждал пожар.

Пожары часто разгорались в нашей деревне: почти все, чем мы владели, было сделано из дерева или соломы. Однако на сей раз не слышны были ни крики, ни грохот передаваемых из рук в руки ведер; не доносились ни причитания, ни проклятия. Цикады не умолкали, на заливном рисовом поле квакали лягушки. Где-то вдалеке, в горах, гремел гром. Воздух стал тяжелым и влажным.

По лицу моему струился пот, охлаждал лоб. Перепрыгнув через канаву последнего поля-террасы, я устремил взор в сторону дома.

Дом исчез.

Я подошел ближе. Языки пламени долизывали черные балки, нигде не было видно ни матери, ни сестер. Я попытался позвать их, но язык во рту распух, дым душил меня, глаза слезились. Вся деревня пылала в огне, но где же люди? Наконец раздался крик.

Он доносился со стороны часовни, вокруг которой располагалось большинство домов. Что-то вроде воя собаки, мечущейся от боли, но в нем можно было разобрать человеческие слова. Я, кажется, узнал молитвы Потаенных, и волосы мои встали дыбом. Крадясь, словно привидение, меж горящих домов, я шел на этот зов.

Деревня опустела. Невероятно, куда все могли исчезнуть? Я убеждал себя, что они убежали: мать забрала сестер под покров леса. Я пойду и найду их, только сначала посмотрю, кто там кричит. Выйдя на широкую улицу, я увидел двух мужчин, лежащих на земле. Начинал накрапывать легкий вечерний дождь, а они, судя по выражению лиц, сами недоумевали, почему разлеглись на дороге под усиливающейся моросью. Им больше никогда не подняться, и уже неважно, что промокнет одежда.

Одним из мужчин был мой отчим.

В то мгновение мир изменился для меня. Нечто вроде дымки возникло перед глазами, а когда она развеялась, ничто уже не казалось реальным. Я перешел в иное мироздание: в то, что существует параллельно с нашим, в то, которое видится нам во сне. На отчиме была лучшая его одежда. Ткань цвета индиго потемнела от дождя и крови. Как жаль, что она испортилась, он так гордился ею.

Я прошел мимо тел, потом через ворота к часовне. Дождь холодил лицо.

Крик резко оборвался.

Внутри находились незнакомые мне люди. Казалось, они выполняли какой-то ритуал. На головах их были повязки; сняв куртки, мужчины обнажили блестящие от пота и дождя руки. Незнакомцы тяжело дышали и кряхтели, сверкая белыми зубами, словно убивать – такой же тяжелый труд, как сбор урожая риса.

Из чана, где омывают руки и лицо, чтобы очиститься перед входом в часовню, капала вода. Еще до того, как мир изменился, кто-то, видимо, зажег ладан в большом котле. Он догорал, развеиваясь по двору, заглушая горький запах крови и смерти.

Мужчина, которого разорвали на части, лежал на мокрых камнях. Я едва узнал его по отсеченной голове. Это был Исао – глава Потаенных. Рот остался открытым – застыл в гримасе боли.

Убийцы сложили куртки в аккуратную кучку возле колонны. Я четко видел герб в виде трех дубовых листов – люди клана Тоган со столицей в Инуяме. Я вспомнил путника, проходившего мимо деревни в конце седьмого месяца. Он остановился на ночлег в нашем доме, и когда мать начала молиться перед обедом, прервал ее: «Разве вы не знаете, что люди клана Тоган ненавидят Потаенных и собираются выступить против нас? Господин Йода поклялся стереть нас с лица земли».

Мои родители на следующий же день пошли к Исао и рассказали все, но их никто не стал слушать. Мы находились слишком далеко от столицы, и вражда между кланами обычно не затрагивала нас. В нашей деревне Потаенные жили вместе со всеми, они ничем не выделялись, только молились иначе. Зачем кому-то вредить нам? Тогда это казалось невероятным.

Да и сейчас, стоя в недоумении у чана, я не мог поверить глазам. Вода капала и капала, мне захотелось набрать ее и вымыть лицо Исао, закрыть ему глаза, но я не мог пошевелиться. Я знал, что в любой момент люди клана Тоган могут заметить меня и тотчас растерзать. Они не знают ни жалости, ни пощады. Они уже осквернили часовню, совершив в ней убийство.

Издали все более отчетливо доносился топот скачущего галопом коня. Удары копыт погрузили меня в состояние, когда, как во сне, знаешь то, что еще не произошло. Я знал, кто появится в воротах часовни. Я никогда не видел его, но мама устрашала нас им словно великаном-людоедом, когда мы не слушались: «Не стой на горе, не играй у реки, иначе тебя заберет Йода».

Я узнал его сразу же. Йода Садаму – повелитель Тогана.

Конь встал на дыбы и тихо заржал от запаха крови. Йода держался со стальным спокойствием. С головы до ног он был одет в черные доспехи, шлем заканчивался оленьими рогами. Жестокий рот обрамляла короткая черная борода. В глазах искрился огонь охотника.

Его глаза встретились с моими, и я сразу понял две вещи: он не боится ничего ни на земле, ни на небе, он убивает ради самого убийства. Раз он увидел меня, надежды на спасение нет.

В руке Йоды сверкал меч. Меня спасло лишь то, что конь не хотел проходить под низкими воротами.

Он снова встал на дыбы, подался назад. Йода что-то крикнул, люди в часовне обернулись и заговорили с грубым тоганским акцентом. Я зачерпнул остатки горящего ладана и, не обращая внимания на боль, выбежал наружу. Конь двинулся на меня, и я плеснул в него ладан. Надо мной неистово замелькали копыта. Я слышал, как со свистом опускается меч, прорезая воздух. Кругом были члены клана Тоган. Они не могли упустить меня, но я словно раздвоился. Явственно увидев, как рассек меня меч Йоды, я остался цел и сделал еще один выпад против коня, который обезумел от боли и встал на дыбы. Йода, потеряв равновесие, выпал из седла и с грохотом рухнул на землю.

Меня сковал ужас, за которым нахлынула паника. Я унизил самого повелителя клана Тоган. Чтобы искупить такой грех, нужно пройти через нескончаемые пытки и муки. Оставалось только упасть на колени и молить о смерти. Однако я не хотел умирать. Что-то шевельнулось в груди и подсказало, что я уйду в мир иной не раньше, чем Йода. Сначала я увижу, как умирает он.

Я не знал ничего о войнах между кланами, об их суровых кодексах и кровной вражде. Всю свою жизнь я провел среди Потаенных, которым запрещено убивать: их воспитывают во всепрощении. Но в тот миг месть взяла меня в свои ученики. Я тотчас узнал ее и принял урок. Именно ее я ждал, она избавит меня от странного ощущения, что я живой призрак. В мгновение ока я принял ее в свое сердце. Ударив меж ног человека, стоявшего ближе всех ко мне, я впился зубами в руку, схватившую меня за запястье, вырвался и помчался к лесу.

За мной погнались трое. Они были выше меня и быстрее, но я знал дорогу, к тому же спускались сумерки. Дождь полил сильнее, крутые горные тропинки стали скользкими и опасными. Двое преследователей, не умолкая, кричали о том, что сделают со мной, когда поймают, ругались словами, о значении которых я мог только догадываться. Но третий бежал молча, и именно его я боялся больше. Те оба когда-нибудь повернут обратно, сядут за свою брагу из кукурузы, или какую там дрянь пьют солдаты клана Тоган, и скажут, что потеряли меня в горах, но этот не сдастся. Он будет преследовать меня вечно, пока не убьет.

У водопада дорога стала еще круче, и двое горластых немного отстали, зато третий побежал быстрее, как делает зверь, поднимаясь в гору. Мы миновали часовню; птица, что клевала там просо, вспорхнула прочь, мелькнув зелеными и белыми перьями крыльев. Тропинка огибала ствол огромного кедра, и когда я, с окаменевшими ногами и сбившимся дыханием, подбежал к дереву, из тени возникла фигура мужчины и загородила мне путь.

Я ткнулся прямо в его грудь. Мужчина заворчал, как будто я ударил его под дых, и сразу же схватил меня. Когда он посмотрел мне в лицо, я заметил что-то неладное в его взгляде: то ли удивление, то ли он узнал меня. Что бы то ни было, он сжал меня еще крепче. На сей раз мне не уйти. Я слышал, как приближались тяжелые шаги.

– Извините, господин, – сказал человек, которого я боялся, ровным, несмотря на погоню, голосом. – Вы задержали преступника, за которым мы гнались. Спасибо.

Сильные руки развернули меня лицом к преследователям. Я хотел закричать, молить о защите, но понял, что это бесполезно. Я ощущал мягкость ткани, из которой была сшита его одежда, нежную кожу рук. Несомненно, незнакомец такой же господин, как Йода. Они все из одного теста. Зачем ему помогать мне? Я молчал, вспоминал молитвы, которым научила меня мать. Жаль, что я не птица.

– Какое преступление совершил этот человек? – спросил господин.

– Прошу прощения, – снова сказал мужчина с вытянутым, как у волка лицом, уже менее вежливо. – Это вас не касается. Не вмешивайтесь в дела Йоды Садаму и клана Тоган.

– Ого! – удивился господин. – Вот как. А кто вы такой, чтобы решать, что меня касается, а что нет?

– Отдайте его нам! – зарычал волк, совсем забыв о манерах.

Он сделал шаг вперед, и тут я понял, что господин не отдаст меня. Одним спокойным движением незнакомец перевел меня за спину и отпустил. Второй раз в жизни я услышал скрежет оживающего меча воина. Человек-волк вынул нож. У других двоих было по палке. Незнакомец поднял меч обеими руками, уклонился от одной из палок, отрубил голову ее владельцу, метнулся к человеку-волку и отсек ему правую руку, так и не разжавшую нож.

Все это произошло в одно мгновение и, однако, заняло вечность. Несмотря на едва брезживший отблеск уже зашедшего солнца и серый дождь, я отчетливо видел каждую деталь.

Безголовое тело упало с глухим шлепком, выплеснув струю крови, голова покатилась вниз по склону. Третий преследователь бросил палку и побежал назад, взывая о помощи. Волк стоял на коленях, пытаясь остановить кровотечение из обрубка руки. Он не стонал, не произносил ни слова.

Господин вытер меч и вогнал его обратно в ножны.

– Идем, – сказал он мне.

Я стоял и дрожал, не в силах двинуться с места. Мой спаситель появился из ниоткуда. На моих глазах он убил человека, чтобы сохранить мне жизнь. Я пал на землю перед ним, пытаясь найти слова благодарности.

– Поднимайся, – проговорил он. – Нас нагонят через минуту.