Читаем Chefs d`œuvre онлайн бесплатно

Моя любовь — палящий полдень Явы,

Как сон разлит смертельный аромат,

Там ящеры, зрачки прикрыв, лежат,

Здесь по стволам свиваются удавы.

И ты вошла в неумолимый сад

Для отдыха, для сладостной забавы?

Цветы дрожат, сильнее дышат травы,

Чарует все, все выдыхает яд.

Идем: я здесь! Мы будем наслаждаться, —

Играть, блуждать, в венках из орхидей,

Тела сплетать, как пара жадных змей!

День проскользнет. Глаза твои смежатся.

То будет смерть. — И саваном лиан

Я обовью твой неподвижный стан.

25 ноября 1894

Слова теряют смысл первоначальный,

Дыханье тайны явно для души,

В померкшем зеркале твои глаза печальны,

Твой голос — как струна в сочувственной тиши.

О погоди! — последнего признанья

Нет силы вынести, нет силы взять.

Под сенью пальмы — мы два бледных изваянья,

И нежит мне чело волос приникших прядь.

Пусть миги пролетят беззвучно, смутно,

Пред темной завесой безвестных дней.

Мы — двое изгнанных в пустыне бесприютной,

Мы — в бездне вечности чета слепых теней…

Молчание смутим мы поцелуем,

Святыню робости нарушит страсть.

И вновь, отчаяньем и счастием волнуем,

Под вскрик любви, в огнь рук я должен буду пасть!

28 ноября 1897, 1911

Сегодня! сегодня! как странно! как странно!

Приникнув к окошку, смотрю я во мглу.

Тяжелые капли текут по стеклу,

Мерцания в лужах, дождливо, туманно.

Сегодня! сегодня! одни и вдвоем!

Притворно стыдливо прикроются глазки,

И я расстегну голубые подвязки,

И мы, не смущенные, руки сплетем!

Мы счастливы будем, мы будем безумны!

Свободные, сильные, юные, — мы!..

Деревья бульвара кивают из тьмы,

Пролетки по камням грохочут бесшумно.

О, милый мой мир: вот Бодлер, вот Верлен,

Вот Тютчев, — любимые, верные книги!

Меняю я вас на блаженные миги…

О, вы мне простите коварство измен!

Прощайте! прощайте! Сквозь дождь, сквозь ненастье,

Пойду, побегу, как безумец, как вор,

И в лужах мелькнет мой потупленный взор:

«Угрюмый и тусклый» огонь сладострастья!

14 сентября 1895

Сладострастные тени на темной постели окружили,

легли, притаились, манят,

Наклоняются груди, сгибаются спины, веет жгучий,

тягучий, глухой аромат.

И, без силы подняться, без воли прижаться и вдавить

свои пальцы в округлости плеч,

Точно труп, наблюдаю бесстыдные тени в раздражающем

блеске курящихся свеч;

Наблюдаю в мерцаньи колен изваянья, беломраморность

бедер, оттенки волос…

А дымящее пламя взвивается в вихре и сливает тела

в разноцветный хаос.

О, далекое утро на вспененном взморье, странно-алые

краски стыдливой зари!

О, весенние звуки в серебряном сердце и твой

сказочно-ласковый образ, Мари!

Это утро за ночью, за мигом признанья, перламутрово-

чистое утро любви,

Это утро, и воздух, и солнце, и чайки, и везде — точно

отблеск — улыбки твои!

Озаренный, смущенный, ребенок влюбленный,

я бессильно плыву в безграничности грез…

А дымящее пламя взвивается в вихре и сливает мечты

в разноцветный хаос.

19 сентября 1895

Эта светлая ночь, эта тихая ночь,

Эти улицы, узкие, длинные!

Я спешу, я бегу, убегаю я прочь,

Прохожу тротуары пустынные.

Я не в силах восторга мечты превозмочь,

Повторяю напевы старинные,

И спешу, и бегу, — а прозрачная ночь

Стелет тени, манящие, длинные.

Мы с тобой разошлись навсегда, навсегда!

Что за мысль несказанная, странная!

Без тебя и наступят и минут года,

Вереница, неясно туманная.

Не сойдемся мы вновь никогда, никогда,

О, любимая, вечно желанная!

Мы расстались с тобой навсегда, навсегда…

Навсегда? Что за мысль несказанная!

Сколько сладости есть в тайной муке мечты.

Этой мукой я сердце баюкаю,

В этой муке нашел я родник красоты,

Упиваюсь изысканной мукою.

«Никогда мы не будем вдвоем, — я и ты…»

И на грани пред вечной разлукою

Я восторгов ищу в тайной муке мечты,

Я восторгами сердце баюкаю.

14 ноября 1895

Знаешь, Миньона, один только раз

Были с тобою мы близки:

Час лишь один был действительный час,

Прочие — бледные списки!

Свет озарил нас и быстро погас,

Сжались извивы объятий,

Стрелка часов обозначила: «час»

На роковом циферблате!

В этот лишь миг, лишь единственный раз,

Видел тебя я моею!

Как объяснить, что покинуло нас?

Нет, не могу, не умею!

Ярок, как прежде, огонь твоих глаз,

Ласки исполнены яда.

Свет озарил нас и быстро погас…

Сердце! чего ж тебе надо?

Нет, не всесилен любовный экстаз,

Нет, мы с тобою не близки!

Час лишь один был действительный час,

Прочие — бледные списки!

11 августа 1895

Глупое сердце, о чем же печалиться!

Встретясь, шутили, шутя целовалися,

Гордой победой она не похвалится,

В памяти счастья минуты осталися…

Глупое сердце, о чем же печалиться?

Тянется поле безмолвное, снежное,

Дремлют березки в безжизненном инее,

Небо нависло — уныло-безбрежное,

Странно-неясное, серое, синее,

Замерло, умерло, будто бы снежное…

Глупое сердце! о чем же печалиться!

15 ноября 1895

Здесь, в гостиной полутемной,

Под навесом кисеи

Так заманчивы и скромны

Поцелуи без любви.

Это — камень в пенном море,

Голый камень на волнах,

Над которым светят зори

В лучезарных небесах.

Это — спящая принцесса,

С ожиданьем на лице,

Посреди глухого леса

В очарованном дворце.

Это — маленькая фея,

Что на утренней заре,

В свете солнечном бледнея,

Тонет в топком янтаре.

Здесь, в гостиной полутемной,

Белы складки кисеи,

И так чисты, и так скромны

Поцелуи бел любви.

30 октября 1895

Страстно, в безумном порыве ко мне ты прижалась

Страстно…

Черная мгла колыхалась

Безучастно.

Что-то хотелось сказать мне родное, святое…

Тщетно!

Сердце молчало в покое

Безответно.

Мягкие груди сильней и сильней прижимались,

Жадно, —

Тени во мраке смеялись

Беспощадно.

6 ноября 1895

Мы встанем с тобой при свечах,

Дитя мое!

Мы встанем с тобой при свечах,

Дитя мое!

На черно-безжизненный сад,

Из вышины,

Последние звезды глядят

И серп луны.

Еще не рассеялась мгла,

И солнца нет,

Но чара ночей отошла,

И брезжит свет.

В томлении ждем мы, когда

Лучи свои

Торжественно бросит звезда,

Звезда Любви.

Но все неизменно вокруг,

Дитя мое!

О, плачь же со мною, мой друг,

Дитя мое!

29 октября 1895

Умереть, умереть, умереть!

На таинственном фоне картины

Вырезается ярко мечеть,

Издалека кричат муэдзины,

Грохот города слышен вдали…

О заветные звуки земли!

Озарен, весь в звездах небосвод,

Кипарисные купы поникли.

Красный Марс между веток плывет

На последнем своем эпицикле.

Холодеет скамья, словно гроб.

Знаю, знаю свой злой гороскоп!

Ты ко мне прибежишь, проскользнешь,

Вся дрожа, с беглой молнией взора.

И опять всю жестокую ложь

Прошепчу тебе, бедная Кора!

Мы сомкнем упоенно уста…

Но мне все предрасскажет мечта!

Темный сад напоен, опьянен

Знойным запахом роз и жасмина.

Жизнь прекрасна, как сказка, как сон,

Как певучий призыв муэдзина.

Но как страшно вперед посмотреть!

Умереть, умереть, умереть!

29 ноября 1895

Черные тени узорной решетки

Ясно ложатся по белому снегу.

Тихие звезды — задумчиво-кротки,

Месяц пророчит истому и негу.

Черные окна немого собора

Смотрят угрюмо на белое поле.

Здесь ты и дремлешь, малюточка Кора,

Спишь беспробудно в холодной неволе!

Вижу я ночь твоей родины дальней,

Яркое небо, в пылающих звездах!

(Ах, там созвездия блещут кристальней,

Ах, там живей и томительней воздух!)

Смуглая девочка знойного Юга,

Что ты искала на Севере слепо?

Счастья, в объятиях нового друга?

Но обрела лишь молчание склепа!

Ясными рунами вписанный в небе,

Я (астролог беспощадно-жестокий!)

Верно прочел твой мучительный жребий,

Но утаил от тебя эти строки!

Все совершилось безжалостно-скоро:

Звезды родные солгать не хотели!

Здесь ты и дремлешь, малюточка Кора,

Спишь беспробудно под песни метели…

Ноябрь 1895

В ночной полумгле, и атмосфере

Пьянящих, томящих духов,

Смотрел я на синий альков,

Мечтал о лесах криптомерии.

И вот — я лежу в полусне

На мху первобытного бора;

С мерцаньем прикрытого взора

Подруга прильнула ко мне.

Мы тешились оба охотой:

Гонялись за пестрым дроздом.

Потом, утомленно вдвоем

Забылись недолгой дремотой.

Но чу! что за шелест лиан?

Опять вау-вау проказа?

Нет, нет! два блестящие глаза…

Подруга! мой лук! мой колчан!

Встревоженный шепот: «Валерий!

Ты бредишь. Скажи, что с тобой?

Мне страшно!» — Альков голубой

Сменяет хвою криптомерий.

Февраль 1895

Мне опять приснились дебри,

Глушь пустынь, заката тишь.

Желтый лев крадется к зебре

Через травы и камыш.

Предо мной стволы упрямо

В небо ветви вознесли.

Слышу шаг гиппопотама,

Заросль мнущего вдали.

На утесе безопасен,

Весь я — зренье, весь я — слух.

Но виденья старых басен

Возмущают слабый дух.

Из камней не выйдет вдруг ли

Племя карликов ко мне?

Обращая ветки в угли,

Лес не встанет ли в огне?

Месяц вышел. Громче шорох.

Зебра мчится вдалеке.

Лев, метнув шуршащий ворох

Листьев, тянется к реке.

Дали сумрачны и глухи.

Хруст слышнее. Страшно. Ведь

Кто же знает: ото ль духи

Иль пещеры царь — медведь!

1911

Душен воздух вольных прерий,

Жгучи отблески лазури,

И в палящей атмосфере

Чуют птицы, чуют звери

Приближенье дальней бури.

Но не я поддамся страху,

Но не он нарушит слово!

И рука, сдавив наваху,

Приготовлена ко взмаху,

На смертельный бой готова.

Чу! как будто смутный топот!

Что нам бури! что нам грозы!

Сердце! прочь безумный ропот,

Вспомни ночь и вспомни шепот…

Гей! сюда! я здесь, дон Хозе!

15 августа 1895

Лист широкий, лист банана,

На журчащей Годавери,

Тихим утром — рано, рано —

Помоги любви и вере!

Орхидеи и мимозы

Унося по сонным волнам,

Осуши надеждой слезы,

Сохрани венок мой полным.

И когда, в дали тумана,

Потеряю я из виду

Лист широкий, лист банана,

Я молиться в поле выйду;

В честь твою, богиня Счастья,

В часть твою, суровый Кама,

Серьги, кольца и запястья

Положу пред входом храма.

Лист широкий, лист банана,

Если ж ты обронишь ношу,

Тихим утром — рано, рано —

Амулеты все я сброшу.

По журчащей Годавери

Я пойду, верна печали,

И к безумной баядере

Снизойдет богиня Кали!

15 ноября 1804

Раздумье знахаря-заклинателя

Лишь только закат над волнами

Погаснет огнем запоздалым,

Блуждаю один я меж вами,

Брожу по рассеченным скалам.

И вы, в стороне от дороги,

Застывши на каменной груде,

Стоите, недвижны и строги,

Немые, громадные люди.

Лица мне не видно в тумане,

По знаю, что страшно и строго.

Шепчу я слова заклинаний,

Молю неизвестного бога.

И много тревожит вопросов:

Кто создал семью великанов?

Кто высек людей из утесов,

Поставил их стражей туманов?

Мы кто? — Жалкий род без названья!

Добыча нам — малые рыбы!

Не нам превращать в изваянья

Камней твердогрудые глыбы!

Иное — могучее племя

Здесь грозно когда-то царило,

Но скрыло бегучее время

Все то, что свершилось, что было.

О прошлом никто не споет нам.

Но грозно, на каменной груде,

Стоите, в молчаньи дремотном,

Вы, страшные, древние люди!

Храня океан и утесы,

Вы немы навек, исполины!..

О, если б на наши вопросы

Вы дали ответ хоть единый!

И только, когда над волнами

Даль гаснет огнем запоздалым,

Блуждаю один я меж вами,

По древним, рассеченным скалам.

15 ноября 1895

Прокаженный молился. Дорога

Извивалась по сдвинутым скалам;

Недалеко чернела берлога;

Были тучи стремительны; строго

Ветер выл по кустам одичалым.

Диссонанс величавых мелодий —

Дальний топот врывался нежданно.

Конь спешил, конь летел на свободе,

Был ездок неподвижен и странно

Улыбался земной непогоде.

Вылетая к угрюмой берлоге,

Шевельнулся мертвец, как в тревоге.

Конь всхрапел, на дыбы приподнялся:

В двух шагах перед ним на дороге

Прокаженного труп улыбался.

23 ноября 1894

Помнишь эту пурпурную ночь?

Серебрилась на небе Земля

И Луна, ее старшая дочь.

Были явственно видны во мгле

Океаны на светлой Земле,

Цепи гор, и леса, и поля.

И в тоске мы мечтали с тобой:

Есть ли там и мечта и любовь?

Этот мир серебристо-немой

Ночь за ночью осветит; потом

Будет гаснуть на небе ночном,

И одни мы останемся вновь.

Много есть у пурпурных небес, —

О мой друг, о моя красота, —

И загадок, и тайн, и чудес.

Много мимо проходит миров,

Но напрасны вопросы веков:

Есть ли там и любовь и мечта?

16 января 1895

Моей мечте люб кругозор пустынь,

Она в степях блуждает вольной серной.

Ей чужд покой окованных рабынь,

Ей скучен путь проложенный и мерный.

Но, встретив Холм Покинутых Святынь,

Она дрожит, в тревоге суеверной,

Стоит, глядит, не шелохнет травой,

И прочь идет с поникшей головой.

23 июня 1895

Холодная луна стоит над Насаргадой,

Прозрачным сумраком подернуты пески.

Выходит дочь царя в мечтах ночной тоски

На каменный помост — дышать ночной прохладой.

Пред ней знакомый мир: аркада за аркадой;

И башни и столпы, прозрачны и легки;

Мосты, повисшие над серебром реки;

Дома, и Бэлахрам торжественной громадой…

Царевна вся дрожит… блестят ее глаза…

Рука сжимается мучительно и гневно…

О будущих веках задумалась царевна!

И вот ей видится: ночные небеса,

Разрушенных колони немая вереница

И посреди руин — как тень пустыни — львица.

24 июня 1895

Далекий Сириус, холодный и немой!

Из ночи в ночь надменно

Сверкаешь ты над сумрачной землей,

Царишь над бедственной вселенной.

Владыка Сириус, не внемлющий мольбам,

Непобедимый мститель!

Пред алтарем ненужный фимиам

Тебе затеплил твой служитель.

Ты чужд нам, Сириус! но твой холодный луч

Сжигает наши жатвы.

Губи меня! и отравляй! и мучь!

И отвергай с презреньем клятвы!

Тебе, о Сириус, не знающий людей,

Я возношу моленья

Среди толпы, и в хижине своей,

И в миг последний упоенья!

16 октября 1894

Ты — монахиня! лилия бога!

Ты навеки невеста Христа!

Это я постучал в ворота,

Это я у порога!

Я измучен, я весь истомлен,

Я бессилен, я мертв от желаний.

Все вокруг — как в багряном тумане,

Все вокруг — точно звон.

Выходи же! иди мне навстречу!

Я последней любви не таю!

Я безумно тебя обовью,

Дикой лаской отвечу!

И мы вздрогнем, и мы упадем,

И, рыдая, сплетемся, как змеи,

На холодном полу галереи

В полумраке ночном.

Но, под тем же таинственным звоном,

Я нащупаю горло твое,

Я сдавлю его страстно — и все

Будет кончено стоном.

26 июля 1895

Холодная ночь над угрюмою Сеной,

Да месяц, блестящий в раздробленной влаге,

Да труп позабытый, обрызганный пеной.

Здесь слышала стоны и звяканья шпаги

Холодная ночь над угрюмою Сеной,

Смотрела на подвиг любви и отваги.

И месяц, блестящий в раздробленной влаге,

Дрожал, негодуя, пред низкой изменой…

И слышались стоны, и звякали шпаги.

Но труп позабытый, обрызганный пеной,

Безмолвен, недвижен в речном саркофаге.

Холодная ночь над угрюмою Сеной

Не помнит про подвиг любви и отваги,

И месяц, забыв, как дрожал пред изменой,

Безмолвен, раздроблен в речном саркофаге!

10 августа 1895