Читаем Чародей безумный онлайн бесплатно

— Да, но тебе не обязательно его убирать!

— О, послушай, супруг, — Гвен крепче схватила мужа за руку, на губах ее играла манящая улыбка. — Как он прекрасен при лунном свете. И в любом случае тебе не нужно убирать его силой.

Род улыбнулся в ответ, глядя, как кувыркаются впереди дети. Они тщательно избегали расчищенной дорожки, предпочитая сугробы, в которых можно отлично вымокнуть. Джеффри начал войну снежками, а Магнус с увлечением последовал его примеру.

— Ну, Грегори ведь пытается.

— Он просто увлекся, наблюдая за траекториями снежков, Род, а не за их целями, — голос большого черного коня прозвучал в микрофонах, вживленных в сердцевидные отростки височных костей. — Таким сыном можно гордиться.

— Да. Конечно, Фесс, конечно, — Род улыбнулся Гвен, и она улыбнулась ему в ответ. — Всеми сыновьями можно, каждым по-своему, — в его взгляде появилась озорная искорка.

Корделия следила за братьями, задрав нос: делала вид, что она выше подобных игр. А тем временем держала за спиной снежок, дожидаясь, когда мишень предстанет в самом удобном для поражения ракурсе.

Лунный свет был прекрасен, он отбрасывал тени башен замка, сверкал искрами на сугробах по обе стороны дороги в холмах и на заснеженной деревушке внизу. Конечно, Род не мог признать этого сейчас, во время добродушной перебранки с женой.

— А что касается уборки снега, ведь именно ты всегда говоришь, что нельзя использовать волшебство в повседневных бытовых делах.

— Конечно, — откровенно согласилась Гвен. — Но у тебя для этой работы есть крепкие парни, и девушка…

— …которая умеет здорово махать метлой. Ну, ладно, ты победила: должен признаться, мне это нравится. Конечно, я весь еще под впечатлением «Двенадцатой ночи». Туан и Катарина устроили грандиозный прием.

— Да, они прекрасные хозяин и хозяйка, особенно на пиру.

— А какой был пир! Вот и говори после этого о королевских банкетах, как о пустом времяпрепровождении. Тебе пришлось катить меня домой, как бочонок, до того я набил пузо, — Род ностальгически зажмурился, вспоминая гуся с яблоками и брусникой. А также реймсфальскую ветчину, настоящие немецкие сосиски и все остальное… — Жаль, что для тебя ничего не нашлось, Фесс.

— Напротив, Род, было множество калорийного овса и сена, и я делал вид, что ем с воодушевлением, чтобы конюхи ничего не заподозрили. И мне было очень интересно наблюдать за бесконечными вариациями их сексуальных устремлений.

Род нахмурился.

— Мне иногда кажется, что ты знаешь привычки каждого конюха на Греймари.

— Знать — одно дело. Понимать — совсем другое.

— Ага, — Род погладил языком щеку. — Узнал что-нибудь новое?

— Да, удивительно интересные вариации правил ухаживания…

Род улыбнулся.

— Конечно, для них это тоже праздник, верно? Но банкет кончился больше четырех часов назад, — он задумался. — Знаешь, я мог бы поклясться, что у меня теперь никогда не будет аппетита.

Примчался Грегори, его глаза и щеки горели.

— Папа, папа! У дороги старуха продает горячие каштаны! Можно?

— О, пожалуйста, папа, субсидируй голодного ребенка, — попросила и Корделия, появившаяся вслед за Грегори.

— Кажется, я говорил о том, что потерял аппетит навечно, — Род достал кошелек и выудил медную монету. — Пожалуй, я преувеличил. Ладно, дети, бегите, но оставьте и нам немного.

— Получишь половину! — Грегори выхватил монету и умчался, Корделия — за ним.

— Рад, что хоть что-то мы можем сделать, — теперь и Род увидел у дороги старуху, которая перекладывала каштаны в носовой платок Корделии. Она дрожала от холода.

— И в самом деле, — Гвен плотнее прижалась к нему. — Ужасно, что бедняжке приходится торчать на холоде.

— Туан и Катарина принесли этой земле процветание, — заметил Род. — Но им не удалось уничтожить бедность.

— Это никому не удавалось — бедность только определяли по-другому. Но, по крайней мере, у старухи есть жаровня. И должна добавить, что товар у нее действительно праздничный…

— Держите, предки, свою долю! — перед ними возник Грегори, похожий на бурундука. За его спиной братья и сестра трещали скорлупой с потрясающей живостью, заменявшей отрокам похвальную аккуратность.

— Спасибо, — но Род уже обращался в пустоту: младший сын присоединился к братьям. Он вздохнул. — Что ж, последний несет мешок, как обычно. Хочешь попробовать, дорогая?

— Благодарю тебя, — Гвен церемонно взяла каштан, сняла с него скорлупу и принялась откусывать маленькие кусочки лакомства.

Род же целиком засунул каштан в рот и начал жевать. Глаза его расширились.

— О всеблагое Небо! Я и не знал, что обычные каштаны могут быть так вкусны!

— И то правда, — взгляд Гвен утратил сосредоточенность. — Но их вряд ли можно назвать обычными. К ним добавлены пряности. Попробуем определить. Розмарин для лучшей памяти, ванилин для аромата…

— Странное сочетание, но неплохо, должен признаться, — Род глотнул и взял последний каштан.

— Поделим?

— Давай, — Гвен заулыбалась. — Три каштана досталось предкам, то есть нам с тобой, а сколько им?

— С полдюжины каждому, не меньше. Ишь как хрумкают. Может, стоит купить еще, — Род успел увидеть, как старуха забросала костер снегом и ушла вниз, по склону холма, держа горшок в руке.

— Нет, похоже, эти были последние.

— Она неплохо заработала, даже не сомневайся. Весь народ сейчас возвращался домой из замка мимо такого бойкого местечка.

Род кивнул.

— Множество подмастерьев, и у каждого по пенни. Рад, что и на нашу долю досталось… Должен сказать, это был замечательный заключительный мазок замечательного дня.

К ним подошла Корделия. 0на с тревогой смотрела вслед удаляющейся старухе.

— Ты знаешь, мама, а ведь у нее какая-то пустота в глазах.

— Даже так? — Гвен обменялась многозначительным взглядом с Родом. — Она просто чрезвычайно бесхитростна, дитя.

— Бесхитростна? — Корделия нахмурилась. — Как придворный шут их величеств?

— О, моя дочь, их нельзя даже сравнивать, — Род покачал головой. — Их шут — очень умный человек, дорогая, он наделен быстрой сообразительностью, а его чувство юмора граничит с гениальностью.

— Тогда почему его многие называют, да и считают дураком? — спросил Магнус.

— Потому что иногда он говорит и делает очень глупые вещи.

— То есть вещи, присущие дуракам, — возразил Грегори. — Но какой в этом смысл, папа?

— Боюсь, что смысл не очень приятный, — ответил Род, а Гвен мягко добавила:

— Когда-то давно существовал следующий обычай: высокородные лорды брали бесхитростных людей из простонародья и приводили в свои замки, чтобы посмеяться над их неуклюжестью и логическими ошибками в рассуждениях. Это господ забавляло. Всегда приятно сознавать, что ты умнее Хотя бы кого-то.

— Как это жестоко! — негодующе воскликнула Корделия, и все трое ее братьев согласно закивали.

Отвечая, Род почувствовал гордость за них;

— Да, это было жестоко, и боюсь, жестокость не ограничивалась только лордами. Те потешались над бесхитростными крестьянами, а большинство крестьян смеялось над умственно отсталыми на протяжении всей истории.

— Даже сегодня в маленькой деревушке найдется немало таких, кто смеется над деревенским дурачком, — негромко добавила Гвен. — Это жестоко, но так бывает.

— И часто сообразительные люди, имевшие наклонность к юмору, сознательно убеждали лордов, что они дурачки, — заключил Род.

— Хорошо еще, что так, — нахмурившись, сказал Джеффри. — Но они-то, по крайней мере, делай это добровольно.

— Но вернемся к шуту, про которого мы говорили: я слышал, как некоторые леди называли его свихнувшимся, — заметил Грегори. — Может быть, они считают, что у него сдвинулось что-то в голове?

Род улыбнулся, глаза его блеснули.

— Очень хорошо, сын! Возможно, таково происхождение слова. Но сейчас оно просто означает, что человек ведет себя безумно, — но тут уже он сам нахмурился. — Минутку…

— То есть говорит и делает то, что не имеет смысла, — объяснила Гвен.

— Значит, тот, кто безумен, бесчувствен? — спросила Корделия.

— Нет! — возразил Джеффри. — Бесчувствен тот, кого лишили сознания.

— И да и нет, — сказала Гвен, улыбаясь. — Слово означает и того, кого погрузили в сон против его желания, и того, кто лишился рассудка.

— Или того, чье сознание настолько искажено, что его поведение становится абсолютно непредсказуемым, — добавил Род. — Такой человек с равной вероятностью приветствует вас и ударит.

— Ах! — воскликнул Грегори. — Так вот что такое безумие!

— Ну, вероятно, да, — негромко вспомнил Род, — как был безумен граф Орландо.

Магнус нахмурился.

— Я с таким господином незнаком.

— Конечно, незнаком, сын, с улыбкой ответил Род. — Роланд, или Орландо, как его называют в Италии, был племянником Карла Великого…

— Императора франков? — моментально насторожился Джеффри. Глаза его округлились. — Это уже история, а не миф!

— Да, верно, — Род с уважением посмотрел на Фесса: всякий, кто смог заинтересовать Джеффри историей, — великий волшебник. — Конечно, Карл Великий, Шарлеманы, — это военная история… Но мифы возникают вокруг людей, которые круто меняют мир, а Шарлеманы его изменил. Однако трудно что-то еще сказать о короле, потому что он большую часть времени занят правлением. По-своему, это занятие интересно для исследователей, но редко становится драматичным. Поэтому сочинители легенд обычно строят свои рассказы вокруг кого-то, кто находится рядом с королем и не корпит повседневно над государственными делами. В случае Шарлеманя такой легендарной личностью стал его племянник.

— Значит, он жил на самом деле?

— Мы так считаем, — вставил Фесс, — хотя он, разумеется, не совершал приписываемых ему сверхъестественных подвигов. Однако он был превосходной точкой отсчета для создания мифа, для переноса реальной исторической фигуры в сказочный, никогда не существовавший мир.

— Роланд сошел с ума?

— Временно, — принялся рассказывать Род, — потому что влюбился в женщину, которая не хотела иметь с ним ничего общего. Узнав, что она вышла замуж за другого, он впал в ярость, уничтожал леса и убивал крестьян, не говоря уже о паре-тройке попавшихся под горячую руку рыцарей.

— Он на самом деле был сумасшедшим? — спросил Грегори, хлопая широко раскрытыми глазищами.

— Не сумасшедшим, Грегори, душевнобольным, — поправил Фесс. — Да будет тебе известно, что медицина насчитывает множество разновидностей и, степеней душевных болезней. Одна или две из них действительно приводят к тому, что люди впадают в ярость и убивают других людей.

— Хотя, конечно, не в таких масштабах, как Орландо, — быстро добавил Род. — Вообще-то, я думаю, что первоначально безумие — это обозначение бешенства.

— О! Я о нем слышала! — Корделия содрогнулась. — Бедняги становятся подобными диким зверям, теряют рассудок и пытаются укусить всех встречных!

— К несчастью, это правда, — согласился Фесс, — о таких говорят, что они безумны.

— Но они не безумны, Фесс! Это форма болезни, вызванная микробами, которые проникают в организм при укусе зараженной собаки или крысы!

— Верно, — подтвердил Род, — но известно, что один из симптомов бешенства заключается в том, что жертва перестает рассуждать и стремится к убийствам.

— Существует много душевных болезней, у которых есть физические причины, дети, — негромко сказал Фесс, — даже незначительные изменения способны серьезно нарушить химическое равновесие в мозгу человека.

— Погоди, погоди! — Джеффри поднял руку, зажмурив глаза. — Ты меня запутал! Ты говоришь, что простодушные — это дураки, но дураки — умные люди?

— Тут лингвистическая проблема, — признал Фесс, — вызванная тем, что люди используют слово, имеющее одно значение, для обозначения совсем другого явления или предмета. Скажем так: дурак — это плохо рассуждающий человек, Джеффри.

На лице Джеффри появилось выражение сомнения, и Корделия неуверенно сказала:

— Это немного помогает понять…

— Я думаю, ребятишки разберутся в сути проблемы, если ты расскажешь им какой-нибудь случай, — предложил Род.

— Случай?

— Расскажи!

— Да, расскажи, Фесс! Рассказы всегда все так проясняют!

— Нет, настоящие рассказы, имеющие подлинную литературную ценность только запутывают все, — возразил Фесс, — а вот дидактические байки обычно проясняют, потому что специально предназначены для обучения.

— Тогда расскажи нам байку!

— Я определю ее более конкретно, — заметил Род, — байка должна быть о Мудреце, Шуте, Дураке, Простаке и Сумасшедшем.

— Да, расскажи! — мелюзга окружила на дороге большого стального жеребца.

— Как хотите, — вздохнул Фесс. — Мудрец как-то раз сказал: «Мир завтра кончится, если вы его не спасете».

Сумасшедший радостно заулыбался.

— А если мы его не спасем? — спросил Дурак. — Разве ты не разделишь с нами опасность?

— Он и вправду дурак, — фыркнул Джеффри, — если рассуждает о справедливости в минуту опасности.

— Между прочим, ты тоже так поступаешь, — заметила Корделия.

— Да, но не во время опасности!

— Может быть, и так, когда нет непосредственной опасности, — попытался смягчить Фесс. — Ты обычно понимаешь, что угроза важнее твоей гордости, как понимал и Мудрец, сказавший Дураку: «Я пойду с вами и покажу, где копать».

Дурак устыдился и сказал:

— Ты говоришь серьезно?

— Да, — ответил Мудрец. Простак в раздумье наморщил лоб.

— Как может быть уничтожено такое огромное, как мир?

— В глубине земли раздут страшный огонь, — ответил Мудрец. — Он горит слишком быстро: если мы его не выпустим, дым задушит мир.

Простак вздрогнул:

— Но как может что-то быть внутри земли? Под ногами только почва.

— Так только кажется на первый взгляд, — ответил Мудрец, — на самом же деле земля — большой шар, такой огромный, что мы на нем — не больше чем пылинки. Шар этот полый, и в нем полыхает огонь.

Но Простак только покачал головой в замешательстве, потому что просто не мог представить себе такую картину.

— Но как же нам тогда спасти мир? — спросил Дурак.

— Надо выкопать большую яму, — ответил Мудрец, — чтобы у огня появился дымоход.

— Но ведь это такая большая работа! — сказал Дурак.

— Слишком большая, и слишком большая глупость, — воскликнул Джеффри. — Разве он не понимал, что создаст вулкан?

Понимал, и это также понимал Шут, потому что сказал:

— Нет, дядюшка, тогда мы уничтожим не мир, а нас самих. Плохо быть прокопченным, но еще хуже — поджаренным.

— В этом замечании чувствуется ум, — рассудительно заметил Грегори, — но еще больше здравого смысла.

— Нет, это трусость!

— Ну, по крайней мере, разумная осторожность, — сказал Фесс. — Однако Мудрец ответил:

— Если немногие не рискнут оказаться сожженными, как уголья, то все погибнет.

И Шут содрогнулся и сказал:

— Увы, будь проклят тот день, когда я оказался среди понявших необходимость этого! Но я пойду с вами, потому что лучше сгореть, чем просто сидеть и ждать смерти.

Гвен взглянула на Фесса, а Род прошептал:

— Действительно ужасная перспектива.

Фесс быстро продолжил: