Читаем Бунин и евреи: по дневникам, переписке и воспоминаниям современников онлайн бесплатно

В преддверии 65-летней годовщины со дня смерти первого русского лауреата Нобелевской премии по литературе Ивана Алексеевича Бунина (22 октября 1870, Воронеж – 8 ноября 1953, Париж) интерес к его личности и деталям биографии не ослабевает. Ибо не только чтение текстов писателя приближает его к нам, но и раскрытие деталей биографии, интимных моментов личных переживаний, тех или иных мотиваций поступков и деяний. Все это делает историческую буниниану живой и очень востребованной областью документальной литературы.

Новая книга Марка Уральского в этом отношение – явление особого рода. Впервые в истории литературы автором затронута тема, ранее по многим причинам остававшаяся вне поля зрения буниноведов. Причины эти автор подробно рассматривает, стремясь всесторонне аргументировать саму правомочность темы «Бунин и евреи».

В целом книга Марка Уральского – это художественное исследование истории взаимоотношений русских и еврейских литераторов и, опосредованно, «еврейского вопроса» в России и в русской эмигрантской диаспоре «первой волны». Здесь, однако, автора в первую очередь интересует картина личных связей Ивана Бунина с литераторами и общественными деятелями еврейского происхождения, входившими в его очень широкий «круг общения». Немалое внимание уделяется, в частности, личности Ильи Марковича Троцкого – видного русского журналиста «русскословца», затем эмигранта, активного общественника русской эмиграции «первой волны», историю жизни и деятельности которого автор совсем еще недавно и опять-таки впервые описал в своей книге «Неизвестный Троцкий»[1].

Небольшой, но информативный общий обзор восприятия евреев и еврейской жизни в русской культурной традиции позволяет читателю понять причины появления в русской литературе «серебряного века» отдельной «еврейской темы». Автором воссоздается пестрая по идеологическим акцентам и эмоциям картина литературного дискурса о еврействе, в котором принимали участие такие маститые знаменитости той эпохи, как Л. Андреев, В. Короленко, В. Розанов, М. Горький, В. Буренин, 3. Гиппиус, А. Белый, Е. Чириков и др. Одновременно описывается деятельность новоявленных русско-еврейских литераторов, в первую очередь Осипа Дымова и Владимира (Зеева) Жаботинского.

В своих описаниях и анализе Марк Уральский стремится дать, по возможности объективно, оценку долгого и непростого процесса «притирки» русского и еврейского типов ментальности и мировидения на всеобъединяющем поле великорусской культурной традиции. В его представлении все эксцессы юдофобства, в том числе и печально известная публицистическая активность Василия Васильевича Розанова, отстаивавшего правомерность кровавых наветов на евреев, для духовной атмосферы «серебряного века» – это в целом не более чем артефакты русского коллективного бессознательного. В годы, предшествующие революции, по мнению Марка Уральского, остевая тенденция русской общественной мысли как идеалистического, так и марксистского направлений была выраженно юдофильской.

При этом Марк Уральский вовсе не склонен преуменьшать, а тем более игнорировать фактор антисемитских настроений, видя в них культурный код, исторически присущий русскому социуму, как, впрочем, и всей христианской культуре в целом.

Особое внимание в книге, естественно, уделено Ивану Бунину, в первую очередь его отношению к «еврейскому вопросу» – ив общественно-публицистическом, и в сугубо бытовом плане. Подробно, с привлечением интересных фактов, описываются различные эпизоды его биографии: от юности до разгара гражданской войны – «окаянных дней» – и долгих лет изгнанничества. Основываясь на громадном материале: литературных текстах, воспоминаниях и письмах, Марк Уральский тщательно анализирует отношение Бунина к евреям. Он тенденциозно, однако доказательно, выделяет доселе упорно замалчиваемый в буниноведении факт, что в изгнании единственным, по существу, надежным местом для жизни у писателя стала именно «еврейская гавань».

Здесь имеется в виду сплоченный круг друзей и покровителей Бунина еврейского происхождения: от малознакомых с ним лично меценатов типа Френка Атрана, до ставших близкими друзьями и незаменимыми помощниками – супругов Фондаминских, Цетлиных и Алдановых, молодых эмигрантских литераторов А. Бахраха и А. Седых или уже упомянутого И. Троцкого.

Одним из выражений «еврейской поддержки» явился негласный лоббистский комитет (Марк Алданов, Илья Троцкий, Серж де Шессен), образовавшийся с целью продвижения кандидатуры Ивана Бунина на Нобелевскую премию по литературе и немало поспособствовавший успеху в реализации этой задачи. Как своего рода парадокс звучит отмеченный автором интересный факт, что в этом случае основным конкурентом Бунина был другой русский писатель-классик – Максим Горький, который, в отличие от Бунина, всегда манифестировал себя в качестве убежденного юдофила.

Отдельной главой в книге стоит рассказ о гражданском подвиге И. А. и В. Н. Буниных, приютивших во время нацистской оккупации Франции в своем доме и тем самым фактически спасших от гибели трех евреев – писателя А. Бахраха и пианистов супругов Либерман. Отметим особо, что именно автор настоящей книги первым из всех, кто имел отношение к буниноведению, обратил внимание на этот эпизод в биографии великого русского писателя. Таким образом, Бунин является единственным из довоенных нобелевских лауреатов по литературе, кто явил себя в роли спасителя евреев в трагические годы Холокоста.

На основании материалов, представленных Марком Уральским и проведенных Российским еврейским конгрессом и научно-просветительским центром «Холокост» (Москва) дополнительных изысканий, ими был инициирован процесс присвоения Бунину и его супруге Вере Николаевне Муромцевой-Буниной звания «Праведники народов мира», присваиваемое Израильским национальным мемориалом Катастрофы (Холокоста) и Героизма евреев «Яд Вашем».

Книга завершается интересно подобранным и в отдельных случаях впервые публикуемым эпистолярным материалом – «Переписка Алдановых и Ильи Троцкого с Буниными, письма Бунина Марку Вейнбауму и В. Н. Буниной М. С. Цетлиной». В этой главе автору удается реконструировать уникальный культурный и экзистенциальный диалог Бунина, который он вел со своими еврейскими корреспондентами на протяжении более тридцати лет жизни; показать, как в угнетающе тяжелой бытовой ситуации писатель упорно стремился оставаться на плаву, не теряя ни творческих сил, ни глубокой веры в свое литературное избранничество.

Представляется важным отметить, что книга Марка Уральского как образец научно-документальной прозы относится к разряду «серьезного» чтения. Сама же тема «Бунин и евреи» является отнюдь не маргиналией. Она, безусловно, важна и необходима, как для углубленного понимания творческого пути Ивана Бунина, так и для духовных импульсов, определяющих жизнедеятельность русской культуры в целом.

Стефано Гардзонио

Иван Алексеевич Бунин предрекал, что дневники и все, что связано с интимной стороной биографии того или иного писателя, будет по прошествии времени востребовано куда больше, чем его произведения. Бунин, что называется, «зрил в корень», по крайней мере, в отношении собственного литературного наследия. Вряд ли кто-либо сегодня станет заявлять, что «Бунина много читают». Но вот интерес к его биографии и подробностям жизни в читательской среде сохраняется на актуальном уровне. Бунин, пожалуй, единственный русский классик, личность которого привлекает общественный интерес и по сей день. Это утверждение подкрепляется не только постоянными публикациями новых документов по разряду «буниноведение», но и многочисленными литературными и кинематографическими произведениями, как чисто художественными, так и относящимися к разряду документалистики. Образ Бунина постоянно реконструируется, уточняется, интерпретируется. Многое еще в плане всеобъемлющей научной биографии писателя остается до сих пор «terra incognita». Касается это и темы настоящей книги – «Бунин и евреи». Подробное обоснование ее постановки будет дано ниже, здесь же приведем малоизвестный эпизод из жизни молодого Бунина.

21 августа 1913 г. в николаевской «Трудовой газете» была напечатана заметка «Случай с И. А. Буниным»:

«Офицеры прибывшего в воскресенье в Николаев парохода Русско-Дунайского пароходства “Русь” передают о следующем случае с известным поэтом академиком И. А. Буниным, происшедшем во время предыдущего рейса “Руси” из Николаева в Одессу. На пароходе против И. А. Бунина сидело двое кадет. Один из них бросил непогашенную папиросу на палубу. – Молодой человек, – обратился к кадету И. А. Бунин, – потрудитесь потушить папиросу, не то, неровен час, сгорит пароход, и мы с вами сгорим. – Это нахальство с вашей стороны обращаться ко мне с подобным предложением, – заметил обидевшийся кадет. И. А. Бунин, однако, повторил свое предложение. Вспыливший кадет заметил, что за подобное предложение дают “по морде”, и затем добавил: – Не забудьте, пожалуйста, что я кадет 7-го класса, а вы только… жид. Иван Алексеевич обратился к находившемуся на пароходе офицеру, который по этому поводу произвел дознание»¹.

«Разглядел» ли неучтивый кадет в аристократичном по представительским манерам Бунине еврея², или же хотел просто-напросто осадить своего оппонента, мол, «родом дворянин, а делами жидовин» – не суть как важно. В России начала XX в. употребление слова «жид» в сугубо бранной коннотации было явлением широко распространенным. Хотя из официозного лексикона оно было исключено, а в «приличном» обществе относилось к разряду обсценной лексики, в быту для уничижительного обозначения еврея его использовали повсеместно, вследствие чего оно стало знаковой меткой антисемитизма.

Напомним, что в Российской империи антисемитизм имел статус государственной политики и был законодательно закреплен целым рядом правовых и поднадзорных актов. По российским законам тех лет евреи, а ими официально считались только лица, исповедовавшие иудаизм, признавались инородцами с ограниченными правами на местожительство («черта оседлости»), получение образования («процентная норма»), поступления на государственную службу и т. п.³ С начала XX в., в связи с резким подъемом национальных движений в Российской империи, активизацией борьбы еврейских масс за равноправие и возросшей ролью еврейства в российском социуме, «еврейский вопрос» оказался в числе наиболее «жгучих» и никогда не сходил с повестки дня. В ожесточенной полемике русских либералов-прогрессистов с консерваторами-охранителями еврейская тема была, и по сей день (sic!) остается, что называется, разменной монетой. Причем, если на страницах либерально-демократической печати тех лет речь шла о «евреях» и «еврейском вопросе», то в правых изданиях фигурировала зловещая фигура вездесущего «жида», умучивающего великую Россию. Подробный разбор всех проявлений «еврейского вопроса» в русской общественной жизни выходит за рамки данной книги. Лишь некоторые его аспекты, связанные в первую очередь с литературно-публицистической жизнью тех лет, вкратце затронуты ниже, в разделе, посвященном еврейской теме в русской литературе.

В советскую эпоху «еврейская тема» в числе многих других замалчивалась буниноведами по причинам сугубо идеологического характера. Но и в постсоветское время, когда проблематика русско-еврейских культурных отношений стала предметом широкого научного дискурса, интерес к ней, как ни странно, не возник. О «еврейских» контактах Бунина лишь вскользь упоминалось в работах А. К. Бабореко, О. Н. Михайлова и А. В. Бакунцева. И это при том, что такие контакты в последние 35 лет жизни писатель поддерживал с неизменным постоянством. Более того, он во многом зависел от помощи своего еврейского окружения. Основной аргумент, объясняющий стойкое нежелание историков литературы обратить внимание на тему «Бунин и евреи», часто формулируется уклончивым вопросом: «А был ли мальчик?» Существенно ли вообще то, что Бунин якшался с евреями? Ведь он, по общему мнению, как правило, игнорировал в общении с людьми национально-религиозный фактор, выделяя для себя в этом случае лишь их сугубо личностные качества.

Например, историк литературы Константин Азадовский, касаясь в личном сообщении автору настоящей книги самой темы «Бунин и евреи», пишет:

«Лично я не вижу здесь никакой особой проблемы или основания, на котором можно было бы “строить”. Тема “еврейства” самого Бунина не занимала, антисемитизмом он не страдал, относился к евреям – как и подавляющее большинство русской интеллигенции того времени – сочувственно, с участием. Можно говорить, скорее, об известном “юдофильстве” Бунина. Однако юдофильство того или иного крупного художника не предмет для обсуждения (если только он сам не касается этой темы в своих произведениях). Можно (и нужно) говорить о неприятии еврейства или особом к нему отношении у таких писателей, как Достоевский или В. В. Розанов. Можно говорить о сложном восприятии иудейства у таких поэтов, как Мандельштам, Пастернак или Бродский. Но абсолютно нормальное, цивилизованное отношение к евреям, как у Бунина или Леонида Андреева, само по себе не создает историко-литературной или культурологической проблемы».