Читаем Буек онлайн бесплатно

Сергей Тимофеевич ГРИГОРЬЕВ

БУЕК

Рассказ

Сергей Тимофеевич Григорьев (1875 - 1953) - выдающийся мастер

детской книги. В сборник входят рассказы о гражданской воине, о

военно-морском флоте и славном военном прошлом нашей Родины.

________________________________________________________________

ОГЛАВЛЕНИЕ:

Бас-геликон

Плавучий пес

Вмятина

"Служим революции"

________________________________________________________________

Бас-геликон

Трое из команды тральщика No5 погибли от случайного взрыва выловленной в заливе врангелевской мины. Тралили в свежий ветер, сильно трепало. С "Пятерки" была послана шлюпка с рулевым, боцманом Хренковым, зачалить попавшую в тал мину. У фалгребного сломалось весло. Шлюпка потеряла управление, ее ударило о мину. Мина взорвалась. Трое на шлюпке погибли; боцмана Хренкова и минера Степушку только оглушило взрывом.

Степушка оправился от контузии раньше Хренкова: боцман был куда старше минера... Только у Степушки от удара явилось на его веселом открытом лице какое-то удивление, как будто человек готов воскликнуть: "Вот так штука, ха-ха-ха!" Это была как раз любимая поговорка минера, а между тем все заметили, что с момента взрыва Степушка как будто забыл свою поговорку.

У Хренкова от взрыва сильно болела голова, но он не забыл своей поговорки: "Чисто, как на акварели!"

Боцман любил море и корабли не только в натуре, но и написанные и нарисованные, особенно акварелью; отменно он любил те картины, где "берега и знати нет", только вода и паруса, волна и корабли.

"На корабле должно быть чисто, как на акварели..."

Если команда сработала хорошо, лихо, боцман говорил:

"Спасибо, товарищи, чисто, как на акварели!"

Хренков очнулся на борту тральщика, встал на ноги и ругнулся так, что всех пробрала жуть.

- Откуда песок?

Да, на палубе был морской песок. Его нанесли ногами со шлюпки, а на шлюпку, видно, песок попал со дна морского, когда кошкой искали тело того самого фалгребного, у которого сломалось весло: бедняга сразу, выражаясь морским жаргоном, "пошел к центру земли". Кто-то из товарищей сурово пошутил:

- Хренкову боится доложить, что весло сломалось.

Командир "Пятерки" приказал Хренкову и Степушке идти в лазарет. Степушка, сидя в приемной врача, не смел взглянуть на Хренкова, ему казалось, что он перед боцманом в чем-то провинился. Попробовал все-таки объясниться:

- Вот мы с тобой, Егор Степаныч...

- Чего это "мы с тобой"?

Боцман посмотрел в глаза Степушки так, что тот подумал вслух:

- Лучше бы уж и меня...

- Лишние жертвы убавляют личный состав флота, - сказал Хренков, - не ты, а я на руле был.

- Да ведь весло, Егор Степаныч...

- Весло в вальке сломалось - значит, было с пороком. Опять я недоглядел.

- Пожалуйте, - выглянув из кабинета, пригласил врач.

- Ты иди вперед, - приказал Хренков.

Врач долго выстукивал и выслушивал Степушку, возясь возле него, словно муравей около павшего на землю крупного жука. Врач вслух дивился росту, сложению и дородности минера. Степушка разнежился от такого внимания доктора, говорил, что у него и тут болит, и там болит. Все тело!

Доктор нахмурился и еще внимательнее везде слушал и стучал.

"Положит в лазарет - люли!" - подумал Степушка.

- А тут болит? - спросил доктор, крепко и больно ткнув Степушку.

Степушка испугался.

- Ох! Никак нет! - поспешно ответил он.

- Ступай на корабль. Здоров.

- В голове шумит маленько!

- Пройдет!

Степушка поспешно оделся и, выйдя в приемную, фыркнул:

- Вот так штука, ха-ха-ха!

- Пожалуйте, - пригласил доктор Хренкова.

Хренков любил врачебные кабинеты (кроме запаха): тут всегда все блестело и было "чисто, как на акварели". Не хуже, чем на корабле!

Осмотрев боцмана, доктор сказал:

- Придется лечь в лазарет. Надо бы на рентген, да...

- Это к чему? - строго спросил Хренков.

- Вот тут болит?

Врач нажал еще раз за правым ухом - боцман охнул.

- Боюсь, что есть надлом кости. Дело серьезное, друг!

- Где у меня трещина? В котелке? Да?

Хренков рассердился. Доктор настаивал, и наконец боцман согласился.

- Дозвольте только, товарищ, похоронить братишку с честью.

Доктор подумал и сказал:

Это можно.

Возвратясь на корабль, Хренков ответил на вопрос командира:

- Само собой здоров, товарищ командир!

В отряде шли приготовления к похоронам. Погибших хоронили на Митридате. Рабочих в городе было немного, но все же за гробом шла их тысяча человек. Вместе с командами отряда тральщиков шествие получилось довольно внушительное. Играл сводный оркестр отряда.

Хренкову предстояло говорить речь после командира.

Боцман не понимал, что с ним творится. В голове словно помпа качает. Все ему было противно до озноба. Он оглядел могилы в сухой, желтой с древесиной земле.

"На подобной земле папиросный табак садить, а не хоронить в ней героев", - ворчал он про себя.

Могилы были вырыты неаккуратно и чересчур в квадрат.

"Говорил, положить в одну братскую: вместе на фронтах бились, сообща тралили, вместе погибли, и лежать бы, чувствуя плечом товарищей... Да и море отсюда видно - чисто, как на акварели... Из могилы встану - на море взгляну! "Нет, товарищи, они не встанут, наши погибшие товарищи, чтобы взглянуть на родную стихию!"

Впрочем, последние слова уже не из воркотни себе под нос, а из надгробного слова, когда настала очередь Хренкова. Ворчал он басом, а заговорил, сам того не ожидая, да и всех удивил, - чуть не бабьим голосом. Срываясь с голоса, он продолжал:

- Бывало, говорили так: "покойтеся в мире", но я скажу, товарищи: пусть они не покоятся, а беспокоятся, вот как теперь в жестоком сердце беспокоюсь я... И вижу у всех вас, товарищи, тоже неспокойно бьется сердце. Не скажем им: "Пусть будет вам земля легким пухом". Нет, товарищи! Пусть она им будет столько же тяжелой, как и нам теперь тяжело на сердце!..

У Хренкова пресекся голос.

Старшина музыкантов, думая, что оратор кончил речь, приставил ко рту корнет-а-пистон и как-то животом подал знак музыкантам. Однако и сам он, и все оркестранты тут же спохватились: речь только еще началась.

Один лишь бас-геликон крепко гукнул раз, испугался и, выпучив глаза, закрыл ладонью амбушюр своей громогласной трубы.

Боцман Хренков сурово сдвинул брови и, грозно глядя в растерянное лицо контрабасиста, нашел наконец голос и заговорил своим знаменитым в отряде басом, так, что, пожалуй, и на рейде было слышно:

- Вот! Ну что ты сделал? Ты испортить мог торжественный, хоть и горестный момент! Но нет, никто не испортит нам нашей глубокой печали. Ты сам себя уничтожил, друг... Глядите, товарищи, он выходит хоронить героев и даже трубу не почистил.

И в самом деле, хоть и на геликоне играло солнце, но тусклее (или это так всем показалось после слов Хренкова), чем на других трубах.

- На советском флоте, какая бы ни была печаль, все должно так сверкать, чтобы сердце прыгало! Скоро, долго ль, мы должны пойти в великий бой и пойдем - за дело Ленина! А потом мы, после победы, придем сюда, на гору, и тихо скажем нашим погибшим бойцам: "Победа, товарищи, победа! Враг уничтожен на всех морях!" Теперь дуй! - прибавил тихо Хренков, ненавистно глядя в лицо геликонца.

Оркестр грянул. Только у геликонца свело губы, словно он лимон съел, и он никак не мог выдуть звука. А у парня из глаз по щекам покатились слезы.

- То-то! - отводя от него взгляд, буркнул Хренков. Он, щурясь, окинул недовольным взором скат горы, покрытой густо сорняками.

Пониже горы виднелись белые под красной черепицей домики опрятного городка, а дальше, за щеткой мачт рыбачьих баркасов, - исчерна-синий рейд, подернутый серебром ряби. И лиловая даль моря под белесым небом... Чисто, как на акварели!

Плавучий пес

Хренков не мог успокоиться: возвратясь с похорон, матросы нанесут на корабль пыль - у всех в желтой цветени от сорной травы и ботинки и брюки чуть не по пояс. А этот парень с геликоном еще выдумал объясняться:

- Ты пойми, Егор Степаныч! Разве я без сердца? Мази выдают что на корнет, что на мой бас, а какая поверхность? Сравнить нельзя. Кабанья голова в мою трубу влезет...

- Что ж тебе, позолотить трубу?

- На что лучше! - отозвался геликонист, не поняв, что боцман ядовито шутит. - Весь бы оркестр позолотить: красота!

- Эх ты, кумпол! - Хренков отвернулся.

На корабле еще неприятность: на палубе вдруг тявкнул пес. А ребята, стоя кружком, хохочут.

- Откуда пес на корабле? - загремел Хренков.

- Степушка, докладывай!

Матросы расступились. Вперед вышел Степушка. У него на руках барахтался явно молодой, почти щенок, но крупный пес.

Степушка протянул боцману пса:

- Гляди, Егор Степаныч: лапа - во! Плавучий пес, должно быть.

- Где взял?

- Как с похорон шли. Мальчишки вели его топить за молом. Я отнял.

- Топить пса? Эх ты, мальчик с пальчик!

Ребята загрохотали.

- Мальчик с пальчик!

Удачно сострить - значит не только развеселить других. Егор Степаныч и сам смягчился:

- Если будешь гадить...

Егор Степаныч пошевелил пальцами над псом так, что, право, можно было испугаться за щенка... Пес ласково тявкнул и потянулся лизнуть грозную руку.

- Ишь ты! - усмехнулся боцман. - Не робкого десятка. Кличку дали?

- На ваше желание, Егор Степаныч, - политично ответил Степушка.

- Раз пес плавучий, именовать Б у е к.

Степушка опустил пса к ногам боцмана.

- Буек! - позвал Егор Степаныч.

Буек подпрыгнул и положил передние лапы на пояс боцмана.

- Принять на снабжение.

Команда "Пятерки" принялась за уборку корабля. Пора бы щелочить котлы - в них накопилась накипь. Когда щелочат котлы, почти всей команде отдых. Но командир отряда Егурнов (он держал флаг на "Семерке"), по предложению команды "Пятерки", отдал приказ завтра с рассветом идти в море и в честь погибших опять тралить поле No63 - то самое, где произошел печальный случай. А на мачте у конца мола с вечера трепался сигнал, обещая свежий ветер, если не шторм, наутро.

- Развеять горе в споре с бурей! Чего же лучше, - сказал Степушка.

Но и нельзя было медлить с работой: зафрахтованные Совнаркомом РСФСР итальянские грузовые пароходы прошли Босфор и через сорок часов вступят в наши воды. Им надо приготовить безопасный ход в бухту.

К рассвету настала тишь. Берег, продрогнув за ночь, натягивал на себя с моря плотное одеяло теплого тумана. На кораблях с бока не видно кормы. На тральщиках заливались, как жаворонки перед солнцем, дудки боцманов. Набрякшие за ночь, тяжело висели вымпела.

Первым поднял якорь тральщик No5. Зазвонил машинный телеграф. Взвыла, послав в горы "поросячий хвостик" крика, сирена. Запела за кормой вода. Тральщик уверенно, как слепой в своем доме, привыкший к каждому повороту и уголку, вышел за мол.

За номером пятым через равные отрезки времени пошли другие и легли на заданный курс в кильватерном строе.

Дохнуло. Туман, словно скомандовавши "убрать койки", проворно скатился в длинный рулон облаков. Открылось море. Солнце "прочеркнулось" в щель меж дальним берегом и облаком с обрезным нижним краем и, окрасив все в киноварь и сурик, ушло под тучу. Будет серый день с крепким ветром.

Команда "Пятерки" - на полубаке, "у фитиля", как говорится по старому обычаю: перекурка. Курили. Проверяли, усвоил ли кличку Буек; он отозвался - его хвалили. Степушка успел выпросить у кока старый бросовый бачок, насыпал в него песку и "пригласил" Буйка. Должно быть, пес получил хорошее воспитание у прежних хозяев: аккуратно сходил в бачок и потом очень мужественно загребал по палубе задними лапами. Море пса не пугало, да, может быть, он уже и плавал раньше. Увидев, что всем надоел, пес очень уверенно сгреб в кучку сигнальные флаги у мачты, вздохнув, улегся на них и сладко задремал.

Хренков ходил по тральщику. Достав из кармана чистейший белый платок (мыт у китайца на берегу), он мазнул им по поручню, по планширу, по днищу шлюпки и смотрел, нет ли где пылинки. Покачал, крепко ли принайтовлен буек, и крикнул на бак:

- Кто крепил буек?

Буек мигом проснулся, подпрыгнул мячиком с кучи флагов, скатился с бака и, кинув лапы на пояс боцмана, вильнул хвостом.

- Ах, чтоб тебя! Кто, говорю, поплавок крепил?

- Я, Завалов.

- Перекрепи!

- Есть "перекрепи"!

- Шторм двинет - сорвется, пойдет поплавок гулять по палубе - людей перекалечит. Будешь за ним гоняться. Понял?

- Есть "понял"! Креплю что надо! - отвечает Завалов, пробуя найтовы пальцем, как струну.

- Инда гудит!

Больше Хренков не мог найти непорядка. Все было вычищено, продраено до невозможности.

- Пошел на место! - приказал Буйку Хренков.

Буек убежал на бак, улегся на флаги, положив нос меж лап, и следил за боцманом, кося глазами.

- Сигнальщик, на мостик.

Завалов бегом кинулся на мостик... Замелькали красные флажки на семафоре. Командир смотрев в бинокль на "Семерку". Хренков стоял у борта и, прикрыв глаза козырьком ладони, вслух читал без бинокля приказ флагмана:

- Приготовиться к спуску... траль... на траверзе... первой... вехи...

Вмятина

Поравнявшись с указанной вехой, тральщик No5 замедлил ход, поджидая парного тральщика "Тройку".

Парный подходил, чтобы сцепить с "Пятеркой" трал. Команда "Пятерки" стала по борту с мягкими кранцами*. И боцман был с кранцем своеручного изготовления: чуть побольше других, и плетение мастерски "пущено" узором.

_______________

* К р а н ц ы - плетеные пеньковые мешки, набитые пробковой

крупой. Применяются для смягчения ударов кораблей борт о борт.

- Не чешетесь? Что, у вас кранцев нет? - сердито буркнул боцман на "Тройку".

- Мы еще не красились, - спокойно ответил боцман с "Тройки".

- А чужого борта не жалко?

- Нам и твой борт свой, а не чужой, - ядовито ответил боцман с "Тройки".

Тральщики сошлись: полетели легости, меж обводами бортов мягко закружились кранцы. Подали кормовую, носовую, шпринг. Командир "Тройки" перепрыгнул за борт парного тральщика. Пока он в рубке с командиром "Пятерки" совещался над картой минных полей, откуда начинать, а у кормовых лебедок налаживали трал, свободные от дела матросы стояли по бортам и старались "уесть" чем-нибудь другой корабль. Боцманы стояли особняком, облокотясь на планшир, и говорили о своем: где достать настоящей олифы, цинквейсу, сурику, кистей и что лучше - прибавить в краску "лачку" или не надо.

- Эй, на "Пятерке"! Зачем на борт балласт ложите?.. Корабль кренит.

Хренков покосился: это с "Тройки" кто-то по адресу Степушки, - минер подошел к борту с Буйком на руках похвастаться плавучим псом.

Степушка еще не успел придумать ответа, как за него вступился свой, сигнальщик Завалов:

- Степушка-то? Это одна видимость, братишки. Он от нежности надулся. Это в нем воздух.

Завалов намекал на последний приказ по отряду: флагман объявил особую благодарность Степушке за самоотверженную работу с минами.

- Ну, ты! - рассердился Степушка, не успев понять, в чем соль.

На "Тройке" поняли... и ответили не сразу.

Завалов "посолил" из щепоти на ладонь и сдунул, что значило: "Ага, крыть нечем!"

- Как пса назвали? - помолчав, спросили с "Тройки".

- Буек...

- Хо-хо! Поплавок с буйком!

На обоих бортах засмеялись. Хренков вмешался в спор: