Читаем Будущее проходит сейчас онлайн бесплатно

– Черт! А можно тебя потрогать?

– Ради бога! – рассмеялось оно и само протянуло руку навстречу.

Я потянулся к ней, осторожно, чтобы не задеть бокалы, не влезть рукавом в пепельницу и не столкнуть со стола огромный, на четырех изогнутых ножках подсвечник. Впрочем, такой в одиночку не своротишь, как ни старайся.

Рука его не казалась ни холодной, ни теплой, она была температуры тела, как бы глупо это ни звучало. Я коснулся кончиков длинных и тонких пальцев, скользнул по тыльной стороне ладони – маленький шрамик между большим и указательным пальцами, след выведенной татуировки, присутствовал – добрался до запястья, до прохладного браслета часов, которые даже на ощупь казались солидными и весьма недешевыми.

– Хватит, хватит, – оно отняло руку. В усмехающихся глазах двоился и приплясывал огонек свечи. – Что люди подумают?

– А что люди? – Я оглядел посетителей за соседними столиками. На меня они не производили впечатление думающих. – Решат, что встретились два брата после долгой разлуки. Соскучились друг без друга…

– …и предались прилюдному нарциссизму!

Я пропустил эту реплику мимо ушей.

– Кстати, ты не знаешь, в какой момент мы разошлись?

– Ты не поверишь! – Оно, не дожидаясь официанта, уверенным движением взяло за горло поразительно неудобную, на мой взгляд, бутыль, опрокинуло над своим бокалом, затем долило мне. Принялось баюкать бокал в ладонях, согревая и без того горячительный напиток. – Кажется, знаю. Помнишь то утро лет пять назад, когда Светусик уговорила тебя сходить к ним в четырнадцатый отдел на собеседование?

– Помню.

– Ты тогда долго не мог решить, бриться тебе или и так сойдет, а когда все-таки побрился, надолго задумался, во что бы такое вырядиться… Помнишь?

– Помню, – зачарованно повторил я. – Можешь не продолжать…

…Я тогда долго не мог решить, бриться мне или и так сойдет, а когда все-таки побрился, надолго задумался, во что бы такое вырядиться. Не в костюм же, в самом деле, который до этого надевал только на экзамены. И не в рубашку оперного тенора с намертво пришпиленной к воротничку бабочкой, залетевшей в платяной шкаф прямиком со свадьбы.

Не-ет, я вытянул из-под груды маек и свитеров старые, убеленные временем джинсы «Rifle» – где теперь купишь такие? С чернильной надписью «ЛИНИЯ СГИБА» сзади, под коленками, кожаной заплаткой на правой («Бандитский окурок, крошка») и огромной коричневой пуговицей на левой штанине. Уж не помню, кто и по какому поводу ее туда приторочил. Пока извлекал джинсы, на пол из груды вывалилась древняя тельняшка, не столько уже в полоску, сколько в дырочку – дуршлаг, а не тельник, от груди и ниже – сплошная бахрома, но с курткой еще потянет. Куртка нашлась в коробке, в шкаф такую действительно вешать боязно. Простиранная дождями, просушенная у костра и выглаженная весом моего тела, она хранила на себе следы-эмблемки не одного десятка КСП-шных слетов. Пуговиц было в достатке, но все равно из петли в петлю – как цветок в петлице – пунктиром спускался здоровенных размеров болт, подобранный как-то на конечной остановке 39-го трамвая. Подобранный, поскольку оставить его валяться в луже и тихо ржаветь было бы кощунством.

Я дополнил костюм очками-бабочками, розовыми, практически целыми, сквозь них посмотрел на себя в зеркало – в розовом, так сказать, свете – и пришел к выводу, что побрился совершенно напрасно.

Потом еще раз посмотрел. С сожалением снял очки. Быстро разделся. Напялил рубашку оперного тенора и черный костюм, в котором, если порыться, можно еще обнаружить пару забытых шпаргалок. Уже в лифте обрывком газеты почистил ботинки и побежал к метро, потому что Светусик же ждет, она там с кем-то специально договаривалась, рассказывала кому-то про меня, рекомендовала. А до назначенного времени оставалось всего ничего…

– Ну вот, а я не стал переодеваться, пришел как был – заходящая звезда модельного бизнеса, – сказало оно. – И торопиться не стал. Ворвался в кабинет, когда меня там и ждать перестали, нахамил кому-то с порога. Толстому такому, с лицом вечного октябренка и нимбом вместо прически…

– Геннадий Матвеевич, – мгновенно узнал я, хотя прежде никогда не сравнивал шефа с октябренком. – Сейчас он стал еще толще. Я под ним работаю.

– Мои соболезнования, – оно улыбнулось, обращая сказанное в шутку. – В общем, собеседования я не прошел. И, представь себе, нисколько не жалею. А ты, судя по всему…

В пляшущем огоньке свечи я разглядел себя в своих же глазах. Картинка в картинке, как в телевизоре с дополнительным тюнером. На этой картинке я, казалось, медленно поджаривался в адском пламени.

Мы одновременно отвели глаза.

– Чем занимался эти годы? – спросил я у скатерти.

– Сначала ничем. Лежал целыми днями, смотрел в потолок. Изредка подхалтуривал, паял компьютеры, телевизоры и все, что попросят. Жил в основном Светкиными вспоможениями. И ее же молитвами. Кстати, она до сих пор в церкви? – Я опустил голову чуть ниже. – Потом как-то раз по знакомству… Помнишь Сережку с филологического?.. Да, подвизался к нему в редакцию вольным пахарем. Потом невольным. Потом редакция стала издательством, а я подался в профессионалы. Теперь пашу литературную ниву – аж руки к вечеру ноют.

– Ты писатель?

– Да. Даже не верится, что ты об этом не знаешь. У нас к какому лотку не подойди – везде Федор Андреевич Устинов, и идиотская, ты уж извини, физия на пол обложки. Критики часто Федором Михайловичем зовут – что с них взять, воображение-то убогое. Да вот, погоди-ка… – Оно взяло с соседнего кресла свой дипломат, раскрыло на коленях. – У меня же с собой…

Книжица в гладкой ламинированной обложке легла на стол. На обложке – моя фамилия, мои инициалы, на фотографии – снятый вполоборота человек за письменным столом, его лицо с несколько глуповатой улыбкой – тоже мое. Наряди его в белый халат, убери со снимка монитор с клавиатурой, поставь вместо них консоль мю-сонавитографа – получусь вылитый я.

На первой странице название: «Дрезина, адская доля». Картинка, упрощенный космический корабль, похожий на гроб на колесиках, скользит куда-то за горизонт по бесконечным рельсам.

– Фантастика? – спросил я, с необъяснимым волнением перелистывая страницу. И не удержался от грубого в своей обыденности вопроса: – А платят хорошо?

– Как продашь… – Оно флегматично пожало плечами. – На рюмку Хеннесси по пятницам, сам видишь, хватает.

«Ракетный корабль RS-232 входил в плотные слои атмосферы…»

– Постой, но ведь RS-232 – название стандартного интерфейса com-порта…

– Вот видишь. Выходит, не все, непосильным трудом вдолбленное, выветрилось за эти годы из мускулистых писательских мозгов. Кстати, книгу можешь оставить себе. Хочешь автограф?

– Хочу.

Из внутреннего кармана пиджака возникло позолоченное стило, явно специального предназначения, только для автографов. Сидящее напротив склонилось над раскрытой книгой, недовольно сощурилось на свет оплывающей свечи.

– Темно тут. – Снова склонилось, водя пером по бумаге и бормоча вполголоса: – И зрение ни к черту… Издержки профессии… Вот, получай!

«Себе, несбывшемуся» – струилась надпись по диагонали страницы, в правом нижнем углу – размашистый автограф. И почерк, и подпись были моими. Впрочем, иного я и не ожидал.

– Убедился теперь? – насмешливо спросило оно. – Или нужны еще доказательства? Что-нибудь сугубо интимное вроде местоположения родинок на теле твоей бывшей… пардон, твоей-то как раз настоящей жены.

– Это еще вопрос, кто из нас несбывшийся, – продолжая разглядывать подпись, пробормотал я. Потом сообразил. – Что? Что значит настоящей? В смысле, бывшей? Вы не вместе?

– О, и давно! Это была целиком инициатива Светусика. Отличная спутница жизни для непризнанного гения электроники, она не выдержала тяжкого бремени быть женой популярного писателя. Ее раздражало все: постоянные конвенты, поклонницы, а особенно – ежегодные международные конференции где-нибудь в Европе. Она ведь уже тогда была невыездная, ты знаешь.

– Знаю, – послушно отозвался я и добавил зачем-то: – Мне как раз завтра тоже оформят допуск. Даже не нулевой, отрицательный.

– Ну… – Оно снова взялось за бутылку. – Тогда действительно сочувствую.

Янтарного цвета жидкость заплескалась в бокалах. Немного, на два пальца. Выпили молча, словно и вправду за упокой.

– Вот, – оно убрало в карман ручку и достало вместо нее широкий кожаный бумажник, тонкие пальцы нырнули в отделение. – Посмотри.

Маленький полароидный снимок, примерно пять на шесть сантиметров. Из-за овального отступа в нижней части снимка запечатленное на нем лицо улыбающейся блондинки кажется святым ликом, вписанным в образок.

– Криста. Мы, кстати, на конвенте познакомились, в Риге. А вот еще, – оно протянуло новый снимок, побольше. – Это мы на Мальдивах. Меня не ищи, я с фотоаппаратом.

Вид выходящей из моря белокурой нимфы, что и говорить, впечатлял, но все же гораздо сильнее меня привлекло другое.

– Кто это? – спросил я как загипнотизированный, прикасаясь к фотографии пальцами, тщетно пытаясь нащупать неосязаемое.

– Это? – Оно наклонилось ко мне через стол. – Это Андрюшка. А слева – Дана. Имя Криста выбирала, я не вмешивался. Даньке скоро исполнится два.

– А у нас со Светиком нет детей, – заторможенно сказал я. Чуть было не добавил: и не будет, но вовремя прикусил язык. Есть вещи, которые я готов скрывать даже от… самого себя?

– Еще бы! – Его… мои глаза влажно поблескивали. От меня… него уже ощутимо пахло коньяком. – Восемь часов в день рядом с вашим бета – прости Господи! – вивисектором – какие могут быть дети? Это даже хорошо, что нет.

– Что? – смысл слов ускользал от меня.

– Я говорю, чудесное место эти острова, – сказало оно. – Так что если еще не был, настоятельно… Ах, да! – Оно хлопнуло себя по лбу, как это всегда делаю я в моменты запоздалого просветления. И я почти ненавидел его в этот момент за это «Ах, да!» и за этот присвоенный без спросу, то есть, попросту говоря, украденный жест.

– Как ты могло!.. – нервно раздувая ноздри, выдавил из себя я, но уже на «могло» смешался. Поправился: – Как ты можешь… – И замолчал; окончание фразы вылетело из головы.

– Ну, ну, ну, – оно успокаивающе похлопало меня по запястью. – Не хватало только набить самому себе, я извиняюсь, лицо. Комичный может получиться эпизод, обязательно куда-нибудь вставлю… Да, и перестань, пожалуйста, думать обо мне в среднем роде! Я мужского пола, по крайней мере, в анкетах после слова sex всегда с гордостью ставлю букву «m». Как ты там про себя меня окрестил?

– Альтер-Эго, – смущаясь как ребенок, признался я.

– Неплохо, – оно… он усмехнулся. – Но лучше зови допельгангером, только не вслух. Или аватаром, если тебе обязательно, чтобы на «а». Аватар, кстати, и по смыслу больше подходит. Мы ведь с тобой суть разные воплощения одного человека. Который в свое время слишком серьезно отнесся к своему гардеробу.

Щелкает, раздвигаясь, бамбуковая занавесь над входом в служебное помещение. Привлеченный шумом мордоворот деловито приближается к столику.

Секьюрити: – Вас что-нибудь беспокоит?

Братья Устиновы: – И-ди отсюда!

Получается на редкость слаженно, только один из братьев после «иди» вставляет едва слышное «те». Мордоворот позорно отступает, скрывается в бамбуковых зарослях.

Так заканчивается еще одна минута жизни, притом не самая плохая.

– Как получилось, что мы снова встретились?

– Ты меня спрашиваешь? – ехидно поинтересовался двойник. Но быстро сменил тон на нейтральный. – То есть, я, конечно, могу предположить… Допустим, этот кабак, кстати, ближайший к моему дому, существует одновременно в обоих мирах. И когда один из нас – не будем конкретизировать, кто – зашел сюда, чтобы сбрызнуть коньячком очередной гонорар, он с удивлением обнаружил себя другого, запивающего тоску или, не знаю, безрадостность жизни каким-то отвратнейшим пойлом. В таком случае ты можешь общаться со мной как с человеком только пока мы внутри. Стоит тебе выйти на улицу, и я исчезну, испарюсь, в романтизированном варианте – перемещусь в твое подсознание. И даже ниже – заметь, ты первый окрестил меня Альтер-Эго. Ну, как гипотеза? – Он с ожиданием уставился на меня.

Я молча допил коньяк и налил себе «отвратнейшего пойла». На два пальца, сложенных крестиком. Влил в глотку так, что двойника передернуло.

– Да, сам вижу, что не очень. Я до сих пор как-то не особенно увлекался «параллелкой». По мне уж лучше трусливый эскапизм в совершенно иную реальность, чем стыдное желание перекроить, переписать под себя свою собственную… А может быть, в этом как раз соль?

Я хихикнул: задавая вопрос, он задумчиво крутил в руках солонку. Двойник вскинул голову, заговорил увлеченно:

– Послушай, а ведь все сходится! Что-то, называй это роком, судьбой, фатумом или кисметом, снова свело нас вместе, чтобы дать одному из нас шанс. Ведь это удивительная удача, что мы с тобой встретились. Невозможная… Все равно что выиграть в уличном лохотроне штуку баксов и вернуться домой живым и при деньгах. Нет, еще невозможнее! Это как открыть однажды пластмассовое яйцо «киндер-сюрприза» и обнаружить в нем смерть Кощееву! – Красные щеки, блестящие глаза – вот как мы, оказывается, выглядим, когда на нас находит вдохновение… – И теперь одному из нас провидение дает уникальнейший шанс переписать жизнь заново. Или, черт его знает, обоим? Не обязательно ведь прав тот, у кого больше денег, поклонников или… чего-то там еще. Может… Вдруг ты через месяц, через полгода, через пять лет изобретешь прибор, который перевернет мир? Вывернет его наизнанку! Расточит на атомы, а потом…

– Ага, – перебил я. – Я уже даже название придумал. Сонавитограф, разновидность ню. – И почему-то представил себе выходящую из моря обнаженную блондинку.

– Не спеши с выводами, – поморщился он. Неужели мое лицо так же искажается, когда меня перебивают во время доклада? – Все может измениться в один момент. Оценщиком в таких вопросах может быть только будущее.

– Будущее уже прошло, – прошептал я, прикусив краешек бокала.

– Ерунда! Ты ведь еще не умер. Твое будущее еще впереди… Но оно проходит. Каждый миг и именно сейчас.

– Думаешь… мне еще не поздно?

– Не знаю… – Широкие накладные плечи приподнялись и опустились. – Не знаю, но от всей души желаю тебе удачи. Как себе самому, честно… И прекрати, пожалуйста, грызть бокал. Бутылка еще наполовину полная!..

Он ушел первым, сказав, что гипотезы гипотезами, но так ему спокойнее. Накинул плащ и вышел на улицу, оставив на блюдце несколько новеньких, как утюгом разглаженных купюр.

«А деньги у них совсем как наши, – устало подумал я. – Только там их, кажется, больше…»