Читаем Бравада онлайн бесплатно

Листопад только начался. Буки вдоль тротуара пока роняли на него лишь самую малость, но ждать той каши под ногами, что неизбежно сотворят осень и дожди, оставалось не очень долго. Людей на Сандерленд-авеню, где под нечасто стоящими фонарями желтели круги дымчатого света, почти не было: время — после полуночи, без чего-то час. На Бленнинг-роуд, где свет фонарей ложился такими же кругами, и на тротуаре тоже виднелись первые палые листья, мужчина выгуливал собаку. На Верден-креснт, открыв окно второго этажа, кто-то хлопнул в ладоши, чтобы прогнать кошку, рывшуюся в клумбе. Приблизилась машина, свернула на Сандерленд-авеню, ее передние фары потускнели, затем погасли, а задние стали вспыхивать оранжевым и красным. До этих спокойных улиц шум дублинского транспорта едва доходил, потревожить их безмятежность могла лишь случайная дальняя сирена полицейской машины или скорой помощи.

А менее чем в полумиле оттуда картина ночи была иная. В ночном клубе «Звезда» группа «Большой город», которая там всегда играла, взяла паузу, и молодежь слонялась снаружи. Соседний магазин еще был открыт, в дверях стоял зоркий индиец и оглядывал тех, кто приближался. Несколько машин уехало, но большая часть осталась. Потом, да так громко и внезапно, что в первую секунду могло почудиться, будто сработала пожарная или еще какая сигнализация, группа «Большой город» снова заиграла.

К половине второго и тут стало поспокойнее. Вышибалы «Звезды» разъехались, парочки потянулись к темному берегу канала. Иные из парней и девушек еще стояли у клуба, собирались кучками или, наоборот, расходились. Индиец, запирая свой магазинчик, отказывал желающим купить спиртное или картофельные чипсы, а те грубили ему в ответ. Отъезжали последние из припаркованных машин.

Двое друзей, которых не смущала часовая ходьба, отправились туда, где они жили, вместе. Один, хотя было прохладно, не стал пока надевать свою красную куртку — только накинул ее на рубашку, завязав рукава на груди; другой был одет в потрепанные джинсы и черный шерстяной свитер. Говорили о девушках, которые были сегодня в клубе, особенно об одной, хорошо знакомой им обоим; с другими они раньше не встречались. Обсуждали планы на будущее: торговый флот у одного, продажа автомобилей — дядин бизнес — у другого. Учиться им оставалось недолго, перемены были не за горами — перемены, которые навсегда отодвинут в прошлое очень многое из давно привычного: католических наставников, светских учителей, тесные классы, столы с нацарапанными переплетениями инициалов, сердцами и стрелами, все, что они усвоили в школе по части самосохранения и хитрости, помогающей выжить. Сожаления в том, что они говорили, не звучало.

Приостановились, и второй подождал, пока первый развязывал рукава, надевал и застегивал куртку. Оба за это время высказались в том смысле, что вечерок был классный. «Нехило, — сказал один. — „Большой город“ рулит». И пошли дальше, рассуждая про мощные дарования музыкантов группы.

Индиец, поднеся ко рту мобильный, стал громко жаловаться якобы в полицию: обычная его уловка в этот час, на самом деле он никуда не звонил. Его мучители, которым перепалка уже надоела, крепко обругали его напоследок и двинулись прочь. Всего компания насчитывала пять человек, включая двух девушек, — они-то ничего плохого ему не сказали, и это его удивило: девушки очень часто ведут себя хуже парней. Он следил, как пятеро удалялись все вместе; остановясь посреди улицы, они вынудили приближавшуюся машину ползти по-черепашьи. Индиец запер наконец магазин, довольный, что сегодня обошлось без серьезных неприятностей.

— Как дела, чувак?! — крикнул Мэннинг водителю машины. И забарабанил кулаками по капоту; двое его дружков — но не девушки — последовали его примеру. Машина двигалась вперед какое-то время, потом остановилась и дала задний ход. Поехала другой дорогой.

— Куда тебе против нас! — засмеялся Мэннинг, провожая машину взглядом с середины мостовой. Он был в компании самый высокий, рыжеватые волосы — он, говорили, очень гордился своей шевелюрой — свободно падали ему на лоб. Во всех его повадках, в улыбке, в походке с этакой ленцой сквозила беззаботность. Над Донованом и Килроем — своими нынешними и всегдашними спутниками — Мэннинг верховодил. Его девушку звали Эшлинг; светловолосая и привлекательная, с выразительными голубыми глазами, она была младше Мэннинга на год с лишним. Со второй девушкой ни она, ни парни раньше не были знакомы; у клуба девушка спросила, куда они идут, оказалось, ей с ними по пути, живет в тех же краях, и она напросилась в их компанию. Ее звали Фрэнси.

Идя с Мэннингом, Эшлинг льнула к нему. Килрой, обняв Фрэнси одной рукой, все время притормаживал: надеялся, когда они отстанут, урвать что-нибудь посущественней. Но Фрэнси не замедляла шага. Она была миниатюрная, ее часто называли малявкой, но характер у нее был твердый, он не давал ей потерять голову. Она тоже была миловидная, но не такая яркая, как Эшлинг, про которую Мэннинг любил говорить, что она сногсшибательная. Эшлинг с этим комплиментом не соглашалась, но, повторяемый регулярно, он не был ей неприятен.

Сейчас она слушала, как он честил бритоголовых вышибал «Звезды»: обыскивая его при входе, они изъяли у него маленькую бутылочку виски, а потом сказали, мол, ничего не брали, — считают, гады такие, что им все можно, ноги его больше не будет в этом клубе.

— Ты дорогу нюхал когда-нибудь, ковбой? — обратился он к Доновану через голову Эшлинг.

— Дорогу? Я не собака!

— Идиотина!

Мэннинг опять засмеялся — пьяноватым смехом, подумала Эшлинг. Слегка под мухой, не вдрызг. Пару раз она сама бывала нетрезвая, и ей не понравилось: все кружится, и утром чувствуешь себя не очень.

— Ну, нюхал, нет? Колись! — напирал Мэннинг, предлагая Доновану сигарету.

Донован сказал: нюхал, конечно, и много раз; Эшлинг знала, что все это предназначено ей и девушке, которая к ним прибилась, — она забыла, как ее зовут.

— Обалденно, — сказал Донован, зажигая сигарету от той же спички, что и Мэннинг свою. Кроме них, никто в компании не курил.

Они шли теперь мимо красильной фабрики; Мэннинг как-то раз перелез на ее территорию через высокую шипастую ограду. Тоже чтобы произвести на нее впечатление — на нее и еще на одну девушку, на Мору Баннерман. Когда он перелез, включилось охранное освещение, и сквозь ограду они видели, как Мэннинг бродит по территории, время от времени заглядывая в окна массивного здания из красного кирпича, которое раньше, говорили, было психушкой.

Эшлинг слышала, как у нее за спиной Килрой рассказывает про тот вечер девушке, которую он монополизировал. Наверху, сказал он, между остриями, там колюче-режущая проволока; никто не понял, как Мэннингу это удалось, тем более что он был, как сегодня, слегка поддатый.

Хитроватые глазки-щелочки Килроя наводили на подозрение в ненадежности. А Донована считали несообразительным. Ростом почти с Мэннинга, он был массивнее, в движениях неуклюж, говорил медленно. Малорослому же Килрою тем более недоразвитый вид придавала прическа: прилизанные назад черные волосы уплощали макушку. Эшлинг не особенно нравился ни тот, ни другой.

Когда она впервые пришла в «Звезду» и впервые увидела Мэннинга — всего-навсего лицо в толпе, — он вызвал у нее восхищение. Он заметил, признался он ей потом, что она им заинтересовалась; Мэннинг сказал, что она его поля ягода, и она не колебалась, когда он предложил ей стать его девушкой. Мано — так его на дублинский манер звали друзья. Для домашних он был Мартин, и Эшлинг называла его так мысленно, когда думала о нем на занятиях в монастырской школе и каждый вечер, перед тем как заснуть. Они любовная пара, сказал он ей. Раньше Эшлинг ни с кем не составляла любовной пары.

— Я тысячу баксов дал бы за то, чтобы нюхнуть кокса, — проговорил он сейчас, опять со смехом в голосе и чуть громче нужного. — Где нам нюхнуть, ковбой?

Можно, ответил Донован, в «Дерти Дойл»; Килрой предложил Кейпел-стрит. Эшлинг знала, что это такая игра: Мартин Мэннинг строит из себя крутого парня, сказал бы ее отец. Она привыкла к этому давным-давно.

Они дошли до тихих улиц: вот церковь святого Стефана на углу Гудчайлд-стрит, вот, впереди, Сандерленд-авеню с тенистыми раскидистыми деревьями по обеим сторонам.

— Что это за придурки? — вдруг воскликнул Донован, и все остановились, не соображая в первую секунду, куда смотреть. Потом он показал, и они увидели красную куртку.

— Это сучонок Далгети, — сказал Мэннинг.

Двое друзей расстались на Сандерленд-авеню, Далгети свернул на Бленнинг-роуд. Оставшись один, он двинулся чуть быстрее, но приостановился, когда увидел, что калитка, ведущая в сад при одном из домов, приглашающе открыта. Он прошел через калитку, пересек лужайку и встал в укромном месте около дома, где его не могли увидеть из окон. Там, в тени декоративного куста, он помочился.

Возвращаясь из ночного клуба, друзья пару раз слышали голоса позади себя, но, увлеченные разговором, не оборачивались. Сейчас до ушей Далгети никаких голосов не доносилось, и он подумал, что компания, видимо, направилась куда-то в другую сторону. Свет в доме не зажегся, хотя такое могло случиться в саду, удобном для дела, ради которого он свернул с пути. Он расстегнул молнию на куртке, заметив, что она в одном месте разошлась. А когда стал застегивать обратно, почувствовал удар по голове с правой стороны. Кто-то, решил он, вышел из дома, хотя странно, что он не слышал, как открывается входная дверь, — и тут его ударили еще раз. Он пошатнулся и упал на траву, и чей-то ботинок въехал ему в челюсть. Он попытался встать, но не смог.

Эшлинг смотрела с улицы. Фрэнси отвернулась. В саду Донован, вначале стоявший позади и не принимавший участия, потом, когда парень уже лежал, подошел к нему. Килрой остался с девушкой. Пока длилось избиение, все молчали — и в саду, и на улице.

Эшлинг пыталась представить себе, что этот парень им сделал, какой обмен оскорблениями произошел в «Звезде» или раньше, на что они так разозлились. Опять повеяло хмельным, безрассудным настроением ночного клуба, чем-то от энергии этой музыки, от буйства то в одном, то в другом лице на танцполе, которое возникает перед тобой на несколько секунд, а затем всасывается в душную тесноту толпы. Они пошли дальше, снова впятером, и по-прежнему все молчали.

— Кончай меня лапать! — вдруг крикнула Фрэнси. — Кончай, понял?

Она высвободилась из объятий Килроя, яростно отказывая ему в том, что разрешала до сих пор.

— Отлипни, ясно тебе?

— Веди себя прилично, ковбой, — нежестко одернул его Мэннинг, и, глядя на него, пока он это произносил, Эшлинг увидела его зубы — белые, блестящие. Он знал, когда вмешаться и как. Он был хорош в этом. Она часто замечала, как он мгновенно становился серьезным, когда серьезность была нужна.

И замечала, как он, не колеблясь ни секунды, действовал, если чувствовал, что так надо. Наверняка у того, что произошло сейчас, была причина.

Килрой что-то проворчал. Несколько минут воздерживался, потом опять распустил руки и опять был резко отвергнут. На Чарлстон-роуд Фрэнси, не попрощавшись, отделилась и быстро ушла.

— Скажите пожалуйста! — процедил Килрой.

Эшлинг его мнения о ней не разделяла. Девушка попросилась в их компанию, чтобы вернуться домой, и случившееся застало ее врасплох, расстроило. Про тех, с кем шла, она, по существу, ничего не знала и не имела оснований сделать скидку, предположить, что была веская причина. Ей даже могло показаться, что объятия Килроя и избиение в саду — явления одного порядка; ее испуг вполне можно понять. Эшлинг сама испугалась бы на ее месте.

— Дерьмо он собачье, этот Далгети, — сказал Мэннинг, когда она спросила, за что они его так. — Забудь, проехали.

— Никогда эту фамилию не слышала, — сказала Эшлинг. — Далгети.

— Паршивец один.

Разговор на этом выдохся, но, когда проходили отель «Гринбэнкс», Донован начал рассказывать про сестру: что она записалась на психотерапию, но до того эти сеансы ненавидит, что часто их пропускает, хоть они и всего раз в неделю.

— Лезет к девушке, домогается, — сказал Донован, — а потом ей терапия нужна.

Развивать тему он не стал; остальные промолчали. Тишина, которую он прервал своим рассказом, длилась еще некоторое время, и когда заговорили, то о другом. Вот оно что, думала про себя Эшлинг. Она чувствовала облегчение, всем телом его испытывала; натянутые нервы теперь могли расслабиться. Этот Далгети обидел сестру Донована, хотел добиться от нее своего против ее желания, и ей из-за его настырности понадобилась психиатрическая помощь. Злость, которой на глазах у Эшлинг парни дали волю в саду, теперь тронула ее, событие выглядело иначе, чем в ту минуту, когда она смотрела на происходящее.

— Адью, Мано, — сказал Донован. — Пока, Эшлинг.

Она попрощалась с ним. Донован пошел по Кембридж-роуд, Килрой тоже вскоре свернул.

— С ним ничего страшного? — спросила после этого Эшлинг.

— С кем?

— С Далгети.

— Да ничего, конечно, боже ты мой.

Они пошли к Спайр-Вью-лейн, как всегда ходили, если загуливались допоздна.

— Ты сегодня просто супер, — прошептал Мэннинг, запустив обе руки ей под одежду. Она прикрыла глаза и ответила на его поцелуй, ощущая кожей его ночную щетину. Ее шершавость возбуждала Эшлинг неизменно с первого же раза.

— Мне вообще-то пора домой, — сказала она, не желая на самом деле никуда уходить.

Подошла собака, обнюхала их — собака мелкой породы, черная или серая, в темноте не поймешь. Потом хозяин свистнул, и она убежала.

— Я тебя провожу, — сказал Мэннинг, как всегда говорил, когда ей надо было идти. Зажег сигарету — это он тоже всегда делал. Ее одежда теперь будет пахнуть дымом, и дома ее об этом спросят, если кто-нибудь не будет спать, — хотя обычно все спят.

— Я оглянулся, посмотрел, — сказал Мэннинг. — Он был на ногах.

«Звонила Бернадетт, — прочла она в записке, оставленной для нее на кухне. — И сестра Тереса хотела знать, выучила ли ты текст для четверга».

Все спали — иначе не было бы записки. Эшлинг сделала себе какао и стала пить его с печеньем, сидя за столом и читая «Ивнинг геральд»; потом она отодвинула газету. Она сожалела, что это произошло, и в то же время думала о Хейзел Донован; она еще не допила какао, как усомнилась в том, что и вправду сожалеет.