Читаем Бородинское поле онлайн бесплатно

ИВАН ШЕВЦОВ

БОРОДИНСКОЕ

ПОЛЕ

РОМАН

Ордена Трудового Красного Знамени

Военное издательство

Министерства обороны СССР

Москва - 1981

Р2

Ш37

Шевцов И. М.

Ш 37 Бородинское поле: Роман, кн. 1 и 2. - М.: Воениздат,

1981. - 608 с.

В пер: 2 р. 80 к.

В романе воспроизводятся события битвы под Москвой

осенью 1941 года. Автор прослеживает историческую связь

героических подвигов советских людей на Бородинском поле с

подвигами русского народа в Отечественной войне 1812 года.

Во второй книге много внимания уделено разоблачению

происков империалистических разведок, вопросам повышения

бдительности. Битва идей, которая происходит в современном

мире, - подчеркивает главный герой книги Глеб Макаров, - это

своего рода Бородинское поле.

Книга рассчитана на широкий круг читателей.

70302-047

Ш---------------- без объявл. 4702010200.

068(02)-81

ББК 84Р7

Р2

КНИГА ПЕРВАЯ

ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В переполненном общем вагоне, несмотря на открытые

окна, воздух спертый, густой, перемешанный с едким

махорочным дымом - хоть топор вешай. А за окном вагона

тихое золотистое бабье лето уходит от Москвы на север, чтоб

где-то в ярославских и вологодских лесах оборвать белую

паутину задумчивой грусти, растаять в стылых утренних

туманах, превратясь на архангельской земле в холодную

осень. Торопливо бегут назад телеграфные столбы, медленней

проплывают тронутые первой желтизной березовые рощи и

безмолвные колокольни церквей, освещенные низким

предвечерним солнцем.

И само солнце - раскаленный диск - уже не слепящее, а

какое-то угасающее, с четко очерченными краями, бежит

вперед параллельно поезду, спешит, торопится, словно играет

наперегонки; на поворотах то отстанет, то снова вырвется

вперед, то затеряется в густых зарослях придорожного леса,

затем сверкнет в просветах деревьев и снова бежит, померкнув

от усталости. Она заметна с каждой минутой - солнечная

усталость. Накал постепенно ослабевает, принимая сперва

багряный, а затем и совсем алый оттенок. И наконец солнце с

разбегу врезается в почти незаметную тучу, синеватой скалой

лежащую на горизонте. И теперь по западному небосводу уже

не диск катится, а просто летит срезанный купол, похожий на

парашют. Постепенно алея, этот купол превращается в

парящий над землей зонтик.

Красота необыкновенная! Глеб наблюдает ее с верхней

полки вагона.

В Загорске, где поезд стоял двенадцать минут, пропуская

воинские эшелоны, слышался заунывный, протяжный звон к

вечерне.

Вагон - растревоженный улей. Тут смешались и детский

плач, и напевный женский говор, и неторопливый рассказ

фронтовика о том, какой ад стоял у Соколовской переправы и

сколько там полегло наших и немцев - видимо-невидимо.

Майор Глеб Макаров устал от этих разговоров. Он их

досыта наслушался в госпитале в Ярославле, где лежал после

ранения немногим больше двух недель. Он побывал в

огненном аду в жарком июне под городом Гродно - там с

превосходящими силами фашистов вели кровопролитные бои

части 6-го механизированного и 6-го кавалерийского корпусов.

В тех ожесточенных боях погибли командир

механизированного генерал Хацкилевич и командир

кавкорпуса генерал Никитин. А его, майора Макарова -

командира артиллерийского полка, судьба тогда миловала.

Ранен он был уже потом, гораздо позже, на смоленской земле.

За непродолжительное время боев он повидал такое, что

словами не расскажешь - стынут человеческие слова,

леденеют, как слезы на сорокаградусном морозе.

А за перегородкой теперь уже женский голос,

медлительный и печальный, как звон церковного колокола,

рассказывает:

- На пассажирский поезд налетели... Днем это было, а их

туча темная, самолетов. Закидали бонбами... Страсти

господни, что творилось. Паровоз опрокинулся, вагоны горят, а

там люди - полнехонько людей. И детишек, и раненых

вакуировали, которые совсем немощные, больные. А он все

кидает и кидает бонбы. Вагоны горят, и детишки кричат

"Спасите!", а кому спасать-то, когда все кругом горит и бонбы

сыплются, грохают, аж земля дрожит.

Слова ее - как ржавой пилой по обнаженным нервам

Глеба Макарова. О каком поезде она говорит? Где это было?

Может, на перегоне между Гродно и Витебском? С поездом, в

котором ехала его жена Нина с восьмилетней дочуркой

Наточкой? И Наточка в горящем вагоне звала, может, на

помощь?..

Макаров знал, что эшелон, в котором эвакуировались его

жена и дочь, фашисты разбомбили. И если бы Нина и Наточка

остались живы, они написали бы в Москву. Эшелон их

бомбили в конце июня, то есть два месяца тому назад.

Позавчера Глеб получил из Москвы от сестры Вари письмо. В

конце была печальная фраза: "О Нине и Наточке никаких

вестей". Значит, правду говорила жена полкового интенданта,

которая ехала в одном поезде с Ниной и чудом осталась жива:

Нина Макарова и дочь погибли во время бомбежки, не доезжая

Витебска. Значит, правда, страшная, жуткая правда, с которой

нельзя примириться. И он не мирится, не желает, он не

согласен. Все врут - и жена интенданта, и эта певучеголосая

незнакомая женщина в соседнем отсеке вагона, и Варя. Нина и

Наточка живы, они спаслись из горящего поезда и долго-долго,

почти целых два месяца, добирались до Москвы. И наконец

добрались. Вот приедет он сейчас в деревянный родительский

дом на Верхней Масловке, а они уже там - Нина и Наточка,

будут встречать его...

Глеб Макаров с суеверной настойчивостью и упрямством

язычника внушал себе такую фантастичную, нереальную

мысль, точно заклиная судьбу, умоляя ее сотворить чудо. Он

не верил в чудеса, но сейчас ему до смерти захотелось, чтоб

свершилось чудо. Он от кого-то слышал или где-то читал о

чудодейственной силе самовнушения, и теперь, в самые

трудные дни своей жизни, прибегнул к неведомому и

неиспытанному. Так было легче на душе.

Он знал, что в Москве его ждут родные, которых он

известил телеграммой. В Ярославле в госпиталь к нему

приезжала Варя - любимая сестренка, средняя в семье

Макаровых. Младший брат Игорь, лейтенант-танкист, тоже как

и он, Глеб, встретил войну на западе. Последнее письмо от

него получено месяц назад. Краткая записка: жив, здоров,

бьем проклятую немчуру. Всем боевой фронтовой привет.

Варя показала Глебу Игорево письмо - оно было

датировано двадцать шестым июля. А сейчас на исходе август.

С тех пор от брата никаких вестей. Может, и в живых давно нет.

В Москву поезд прибыл вечером. Глеб вышел на темную

площадь вокзала, и Москва ему показалась необычной, какой-

то настороженной, непривычно погруженной в темноту. И

только яркий свет в метро вернул ему ощущение, знакомое с

детства. Но оно не было продолжительным: на "Динамо" Глеб

вышел из метро, встреченный, как и на вокзале, темнотой

притихшего, настороженного города. Столичный центральный

стадион "Динамо" угрюмо молчал, вздыбив в лунное небо

черные силуэты юпитеров. Что-то больно ударило по туго

натянутым струнам души, защемило под ложечкой. В памяти

пробудились годы пусть не всегда легкой, но навеки

прекрасной юности. Сколько раз бывал он здесь, на трибунах

стадиона, в кипящем океане страстей болельщиков. Стадион в

его памяти хранился солнечным и восторженно шумным, как

праздник.

Воровски выползшая из облаков луна бледно осветила

самое высокое в этом районе здание - построенный перед

войной жилой дом авиаторов. Своей несколько неожиданной

архитектурой он напоминал Макарову канцелярский стол,

опрокинутый вверх ножками.

Ощущение нового, непривычного отвлекло его на какое-

то время от тревожных мыслей о семье, от того нравственного

напряжения, в которое он был погружен в последние дни и

особенно часы. Эти мысли и напряжение вернулись к нему

тогда, когда он знакомым проходным двором вышел на свою

улицу, пустынную и приумолкшую. Глеб ускорил шаги: он знал -

его ждут. Привычно нащупал в темноте кнопку звонка, нажал

ее и не услышал сигнала. Понял, что звонок не работает,

постучал.

Открыла мать - Вера Ильинична. Сухонькая, как-то

неожиданно состарившаяся, она прижалась к широкой груди,

уцепилась за кожаную портупею, заплакала тихо.

- Глебушка, сынок... Один остался.

Голос у Веры Ильиничны вообще был тихий и мягкий, а

теперь и совсем пропал, еле слышно.

"Один остался... Значит, не свершилось чудо, не

объявились жена и дочурка".

Он поцеловал ее седые волосы и сказал тоже тихо:

- Ничего, мама, ничего.

Потом обнял отца, расцеловались трижды, поцеловал

сестру и пытливо посмотрел на смиренно стоявшего в

сторонке молодого блондина, хрупкого телосложения,

стройного и бледнолицего. Догадался: муж Вари, тот самый

молодой и талантливый архитектор, который, по словам

сестры, рвется на фронт, а его не отпускают. Познакомились.

Зятя звали Олегом Борисовичем Остаповым.

Осмотрел большую квадратную комнату, тускло

освещенную керосиновым фонарем, висевшим под потолком.

Кое-что переменилось за два года, которые он не был в

Москве. Задержал задумчивый взгляд на фотографиях,

висящих на стене в простеньких рамочках. На одной, большого

формата, Глеб с Ниной, молодые, юные. Он - лейтенант-

артиллерист. Нина в то время только что окончила

педтехникум. Рядом другая фотография, меньшего размера.

На ней они уже вчетвером: Глеб, Нина, Святослав и Наточка.

Семья. Была семья... Что-то потемнело в глазах, помутилось.

Мать, сдерживая рыдания, удалилась во вторую, маленькую,

бывшую Варину комнату, а теперь спальню стариков.

Глеб отвернулся от фотографий, присел к столу.

- Вот так все время - все глаза выплакала, вся извелась, -

негромко сказала Варя, кивнув в сторону ушедшей матери.

- Может, еще объявятся, - молвил Трофим Иванович,

седовласый поджарый старик, и тоже придвинулся к столу.

- Нет, отец, не объявятся, - сокрушенно произнес Глеб,

переведя неторопливый взгляд с сестры на зятя. - Чуда не

свершилось. Не бывает чудес... Если бы были живы, дали б о

себе знать.

- А не могли они оказаться там? - высказал

предположение зять, имея в виду оккупированную немцами

территорию.

Глеб отрицательно покачал головой.

Вера Ильинична с Варей быстро накрыли стол: не

ужинали, ждали Глеба. Было вино, была водка - не было

веселья. Великая беда обрушилась на страну, неутешное горе

вошло в семью Макаровых.

- Вот и Славки нет, - говорила Вера Ильинична, - знать,

не отпустили начальники. А Варя ездила к нему, наказала, что

отец сегодня из госпиталя заявится. А вишь - не отпустили.

- Ты виделась с ним, Варя? - Глаза Глеба оживленно

заблестели.

Святослав, его сын, учился в Московском военно-

политическом училище.

- Нет, Глеб, не удалось. Он был на занятиях. Записку

через дежурного передала, - ответила Варя.

- Как война началась, всего один разок-то и побывал

дома, Да и то на часок забежал, - сообщила Вера Ильинична. -

Ты кушай, сынок. Кушай. Исхудал-то как...

- Были бы кости, мать, а мясо нарастет, - сказал Трофим

Иванович поднял граненую стопку: - За здоровье наших

воинов, чтоб отступать, значит, перестали. Пора бы его,

проклятого, назад погнать.

Глеб выпил молча, ничего не сказал на отцовские слова,

посмотрел на мать умиленно - как она изменилась за эти два

года, - перевел глаза на сестру. Заметил:

- А ты, Варя, какая-то другая. Не похожа на ту, что ко мне

в госпиталь приезжала. Не пойму, в чем дело.

- Секрет, братец, - лукаво улыбнулась Варя родниковыми

глазами.

- Открой, - пошутил Глеб.

- Нет, ни за что. Сам догадайся.

Олег смотрел на жену тихим влюбленным взглядом, и

лицо его, теперь уже не казавшееся Глебу бледным, светилось

нежным внутренним светом. Глеб поймал его взгляд и решил:

а в нем есть что-то приятное, располагающее. Жидковат

малость телом, но и Варя под стать ему - хрупкая и в свои

двадцать четыре года выглядит совсем юной. Глеб пожал

плечами. Олег сказал:

- Я вам открою секрет. Разрешаешь, Варя?

Смеющиеся, с бирюзовой синевой глаза ее разрешили.

- Она прическу меняет два раза в месяц, - выдал Олег.

Варя действительно часто меняла прическу. Ее

блестящие каштановые волосы легко и естественно

принимали любую форму. То, гладко зачесанные назад,

ложились на затылок тугим узлом, открывали высокий лоб и

придавали ее лицу выражение доверчивого смирения. То,

наоборот, челка закрывала лоб по самые брови, и тогда лицо

ее становилось круглым и слишком серьезным. Была еще одна

прическа у Вари, которая больше других нравилась Олегу. Это

когда волосы вздымались пышной волной и орлиными

крыльями падали на обе стороны. Олег говорил тогда: вот это

настоящая Варя.

Глеб думал о тосте отца. Он смотрел на него - старого

потомственного рабочего, который из шестидесяти пяти лет

сорок восемь провел на столичном заводе "Борец", смотрел и

старался понять, что сейчас волнует отца. Собственно, это

был один-единственный и самый острый вопрос: до каких пор

мы будем отступать? И почему отступаем? Должен же кто-то

дать ответ на этот вопрос. Не архитектора ж ему спрашивать и

не дочь. Ведь Глеб был там, в самом пекле, в жарких

сражениях. И не рядовой же он - как-никак командир полка.

Глебу часто казалось, что штатские люди, рабочие и

работницы, такие, как его мать и отец, в чем-то упрекают

наших воинов за поражение и конечно же корят больше

командиров, чем рядовых. Было горько это сознавать. И, как

бы отвечая на безмолвный вопрос отца, Глеб сам начал

рассказывать о первых боях в приграничной полосе, когда их

мотомеханизированный корпус вступил в неравное

единоборство с танковыми колоннами фашистов. Он

рассказывал о мужестве и героизме своих товарищей.

Но у них больше танков и самолетов – и в этом их сила, -

говорил Глеб и понимал, что аргументы его малоутешительны.

Варя так и сказала:

- Что ж, выходит, и остановить его нечем? Так он

запросто и до Москвы дойдет.

- Нет, Варюша, совсем не запросто. Он идет по своим

трупам, - быстро и с убеждением ответил Глеб, хмуря густые

темные брови.

- Наполеон тоже до Москвы дошел, а чем кончил? -

заметил Трофим Иванович. - Россия - она не такой кусок, чтоб

запросто проглотить. Нет, подавится. Как Наполеон.

- У Наполеона, папа, не было танков и самолетов. А этот

Москву бомбит, - возразила Варя. - Почти каждую ночь налеты.

- Ну и что? А Москва, как стояла, так и стоит, - в волнении