Читаем Боярышня Дуняша (СИ) онлайн бесплатно

Юлия Меллер Боярышня Дуняша

Аннотация: Душа Антонины заметалась.

—…но разве можно в прошлом что-то менять? — вырвалось у неё.

— Это твоя задача, а об остальном не думай.

— Но…

Часть 1.

Светлячок для боярича

Глава 1.

— Антонина Сергеевна, завтра Снегирёв возьмёт вас на операцию, — сухо сообщила

медсестра и вышла.

Соседки по палате погрузились в свои дела, а Тоня непроизвольно приложила руки к груди.

Сердце болело давно, но решиться пойти к врачу было сложно. Всё из-за работы. Можно

отпроситься на один день, но пропасть на неделю-другую — уже сложнее. И дело даже не в

назначенной операции, а длительном подготовительном походе по врачам. Но теперь всё будет

хорошо!

Тоня подложила себе под спину подушку и сильнее прижала руку к сердцу. Что-то оно на

радостях оживилось и заворошилось. Дышать стало тяжело. Женщина замерла сусликом, зная, что скоро пройдёт, но неожиданно поплыло перед глазами и… отпустило. Стало удивительно

легко.

Тонечка даже испугалась своего воздушного состояния, и не зря. Она смотрела на палату

сверху. Соседки продолжали заниматься своими делами, а её тело неловко обмякло на тощей

подушке. Захотелось кричать, но потянуло куда-то вверх, а там…

Вечное ожидание.

Тоня не забыла себя и прекрасно осознавала, что стала серой тенью и болтается в небытии

среди таких же несчастных. Те, кто был потемнее — истончался и пропадал, а светленькие, наоборот, крепчали, обретали контур и устремлялись ввысь.

Тоня же оставалась парить серой тенью в мрачном пространстве. Однажды до неё дошло, что здесь находятся все те, о ком мало кто вспоминает на Земле. Вот о ней помнил только

работодатель.

Он содержал «Лавку древностей» и продавал разные интересные штучки из старины.

Ассортимент был незатейливый, но колоритный. Множество бабушкиных прялок, ступок, мельничек, корыт… Тоне нравилось работать в «Лавке древностей».

Её работодатель создал там особенную атмосферу, и Тонечка частенько погружалась в

фантазии, представляя себя ловкой крестьянкой или оборотистой купчихой, образованной

боярышней или даже царевной-прогрессором.

Покупателями в лавке были в основном иностранцы и их привозили на автобусе, а в

остальное время редко кто заходил, и Тоня запоем читала книги. Это была её страсть. Когда-то

она гордилась тем, что много читает, но после тридцати стала воспринимать книжную

зависимость как болезнь. В книгах всё было ярче и интереснее. Жизнь проходила мимо, пока

Тоня жадно следила за приключениями героинь.

Она пыталась переключиться на полезные книги, чтобы заскучать и наконец-то бросить

чтение, но авторы подавали материал так интересно, что Тоня вновь увлекалась и не замечала, как сменяются года.

Однажды она волевым усилием ввела в свою жизнь новое увлечение: умея хорошо рисовать, она решила иллюстрировать прочитанные книги. Однако её работодатель резонно заметил, что

таким образом она продолжает сидеть и пялиться в экран.

— Иди рисуй на улице! — посоветовал он.

— Граффити? Нет, мне не нравится… это неаккуратно, и даже хорошие картины почему-то

выглядят неопрятно.

Тогда мужчина что-то поискал в интернете и показал Тоне:

— Вот смотри, какие прелестные маленькие зарисовки делают возле люков или на

крошечном элементе стены. А тут целая картина на асфальте, как будто черти вылезают из

бездны.

— Но эти картины недолговечны, — возразила женщина, но её взгляд не отлипал от

оригинальных сюжетов. Они были грандиозны или очаровательно милы. А главное, всё это

видели люди и сразу высказывали своё мнение. Так Тоня стала художником-любителем стрит-арт и вылазки на улицу пошли ей на пользу.

У неё даже появились новые знакомые, но своё сорокалетие она всё равно встретила на

работе в одиночестве. Быть может, если бы больше зарабатывала и приоделась бы, то кто-нибудь начал ухаживать за ней, но денег хватало только на оплату коммунальных услуг, еду, книги и поддержание дачного домика в сносном состоянии. Вот такая жизнь была у Тони, а

дальше было бы только печальнее.

Она осознала это с особой отчетливостью только сейчас: все-таки раньше она ныряла из

одной книги в другую и жила чужими делами, эмоциями, а сейчас поняла, что жила она так, что

кроме работодателя никто не заметил, что её больше нет.

—Правильно поняла! — раздался возле Тони голос.

Она вздрогнула и начала оглядываться, но повсюду бродили всё те же серые тени, такие же

никчемные души, как она.

— Мир меняется, и зла на Земле больше не будет, — торжественно объявил голос.

— Да? Это здорово, — искренне обрадовалась Тоня.

— Светлые души получат больше сил и возродятся, — продолжил голос.

— Это хорошо, — кивнула Антонина и вновь была искренна. А ещё была счастлива, что с

ней хоть кто-то заговорил. — А я? Что будет со мной?

— Ты не злая и гневливая, — констатировал голос, — не завистливая, не спесивая, не

ленивая.

Тоня замерла и слушала, боясь пропустить важное для себя, но вот это «не» чуточку

насторожило её.

— За всю свою жизнь никого не убила, не обидела, не оскорбила, не украла и не сделала

подлости.

Антонина оказалась права, это «не» звучало осуждением. Вроде дурно о ней не говорят, но

кроме разочарования ничего не чувствуешь. А ведь всегда считала себя хорошим человеком, а

тут получается, что она всего лишь не плохая!

— Однажды ты совершила поступок. Принесла брошенного котенка домой, — произнес

голос, но Тоня вынуждена была признаться:

— У мамы оказалась аллергия и мне пришлось вернуть его туда, где взяла, — прозвучало

жалко.

Но в те времена не было приютов для животных, да и откуда девочке было знать о том, что

делать с никому не нужным котенком. Она сделала тогда, что могла: спросила у соседей, не

нужен ли им котик, позвонила одноклассникам… Тоня хорошо помнила своё бессилие, выпуская из рук тёплый комочек. На всю жизнь запомнила — и больше никогда не подходила к

животным, чтобы случайно не обмануть их доверия, как в детстве.

— Ты взялась расписать стены старого детского садика, но не довела до конца…

— Мама сказала, что надо мной все потешаются, потому что я сама купила краски и за

работу ничего не попросила. А она даёт мне деньги не для того, чтобы я…

Голос больше ничего не говорил, и Тоня понимала — почему. Она больше никогда никуда

не лезла со своей инициативой, да и не требовалось больше. А если помогала кому-то, то

только в своих мечтах. Уж там-то она разворачивалась во всю!

Молчание затягивалось и Тоне показалось, что она опять будет бродить в безвременье целую

вечность.

— Я дам тебе шанс, доказать, что ты полезна миру.

— Спасибо. А что мне надо будет делать?

— Зажигать в сердцах людей свет.

— Но как? — опешила Антонина. — Что я могу?

— Ты займешь место в одном из своих перерождений, и когда я увижу, что твоими

стараниями зажегся свет в чьей-то душе, а в мире стало светлее, то твоё будущее будет

пересмотрено.

— Ох… как же это…

Душа Антонины заметалась.

—…но разве можно в прошлом что-то менять? — вырвалось у неё.

— Это твоя задача, а об остальном не думай.

— Но…

Тоня понимала, что сейчас самое время задавать умные вопросы, но она слишком

разволновалась, а тем временем вокруг всё стало исчезать, потом её окутала темнота и тут же

вытолкнуло в свет.

— А-а-а-а-а, — закричала она, почувствовав удар по попе.

— Какая крепенькая девочка! Красавица! Иди к мамочке, — засюсюкал кто-то.

ГЛАВА 2.

— Какие у нас умненькие глазки, какие крепенькие ручки… — раз за разом слышала

Антонина и фыркала.

Ну, где там ум они приметили, если у неё всё в глазах расплывается, причем как зрительно, так и в мыслях.

Но в рассеянности сознания было спасение, потому что ощущать себя младенцем было

тоскливо, странно и… противоречиво.

Этот период остался в её памяти отрывками. Она запомнила ласковые руки и голос мамы, басовитое жужжание отца и грубоватый голос деда. Как бы Тоня ни пыталась сосредоточиться

и напомнить себе, что является младенцем только внешне, каждый раз таяла и испытывала

эйфорию при контакте с близкими. Она буквально погружалась в чистую, ничем не

замутненную радость и это было волшебно.

Мама, отец, дед часто брали свою кровиночку на руки и носили по дому, воркуя над ней.

Тоня от души дрыгала ножками и умилялась радостным возгласам взрослых. А ещё ей

нравилось касаться своими крохотными пальчиками лиц родных. Они от этого впадали в экстаз

и даже суровый дед восторженно лепетал всякие глупости.

Ещё были няньки и какие-то старухи. Их Тоня невзлюбила сразу. От них дурно пахло, но все

делали вид, что не замечают этого. Нянька постоянно дышала на маленькую Тонечку чесноком

или луком, а старухи воняли издалека. То ли они плохо следили за своей гигиеной, то ли дело

было в невозможности освежить одежду. Как бы то ни было, Тоня терпеть не могла, когда они

брали её на руки, но, признаться, делали они это не часто. Мама не любила этого, а сама Тоня в

таких случаях плакала и выкручивалась. В ответ на свой малышовый протест всегда слышала

осуждающее:

— Строптивица растет! Ишь, норов кажет. Ты, матушка-боярыня, поменьше балуй её, а то

пропадет девка через выкрутасы свои.

— За языком следи, а то отрезать можно! — изредка огрызалась мама.

— Ой, матушка, это я так… по бабьей дурости, — тут же отступала вредная старуха, но все

они умели очень хорошо притворяться.

Тоня никак не могла понять, зачем мать держит подле себя баб и старух. Она такая

молоденькая и ладная, а окружила себя стервятницами. Ну, ладно, толстая нянька. Она хоть и

дышит чесноком, но вовремя меняет описанные тряпки и ловко подмывает, а остальные…

Антонина вновь не успела додумать и потерялась в буднях, лишь изредка выплывая из

рассеянности и играя с родичами. В следующий раз она хорошо осознала себя на руках деда.

— Э, ягодка моя, отпусти-ка бороду! Дай своему деде свободы… — просил Тоню крепкий

старикан. Она из озорства наоборот крепче ухватилась и потянула его к себе, чтобы погладить

по щеке. Соскучилась. Очень соскучилась и не могла себе объяснить столь сильную

привязанность.

— Деда-а, — пролепетала вдобавок и, видя его радость, сама обрадовалась и неожиданно для

себя засмеялась.

— Ах, моя красавица! Умница и ладушка! Слышали? Знает, кто ей деда! А как заливается

смехом… Моя любимая кроха!

Потом были первые шажочки и выезд из Москвы. Другой терем*(раньше теремом называли

женский этаж, как правило, верхний), новые люди и свежий воздух. Только там Тоня поняла, насколько жарко и душно было в городском тереме. Понятно, что её боялись простудить, но

только перебравшись в деревню, она наконец-то, вздохнула полной грудью.

В дом Тоню приносили только ночевать, а все остальное время её выгуливали в саду, и если

бы не комары со слепнями, то счастью малышки не было бы предела.

Вся эта благодать сменилась возвращением в город и знакомой духотой. Мало того, что

терем топили днём и ночью, так ещё в одной горнице вместе с крохой спала нянька, а она мало

того, что храпела, так ещё зад её по ночам барствовал и трещал без умолку.

Но что она могла поделать? Возмутиться? Сказать? Ведь уже сносно лепетала! Но никто не

вслушивался в её слова. Говорит — и ладно! Тоне казалось, что она могла прочитать стихи и в

ответ на это слушатель только мотнул бы головой, отгоняя наваждение, и улыбнулся бы, как ни

в чём не бывало.

Но, конечно, дело было не только в невнимании к выходящим за рамки потребностям

малышки. Тоня уже поняла, что в тереме каждая женщина занимает определённое положение, и

сдвинуть её непросто. А все потому, что дед Тони — думный дьяк разрядного приказа! Над

Еремеем Дорониным стоит только боярин Кошкин-Захарьин и сам великий князь, а

остальные… Тут всё сложно.

Большинство бояр да князья, безусловно, выше по положению и зовут дедушку Еремейкой, а

кое-кто и пальцем грозит, но к ногтю прижать не смеют, как любого другого думного дьяка.

Вон как достаётся ото всех дьяку хлебного приказа! Вечно он виноватым выходит перед всеми, а Доронину поди скажи гадость, если он ведает делами всех служивых людей.

Но это пока Тонины догадки. Из подслушанных разговоров она сообразила, что Московское

княжество разрастается, и роль думных дьяков растёт. Раньше они были кем-то вроде

секретарей-помощников у думных бояр, а теперь они главы приказов, и уже бочком сидят в

думе, да что-то присоветовать могут.

Ну, да бог с княжеством! Тоня узнала, наконец, что её имя Евдокия! А то раньше ягодкой

звали, да радостью маминой, а теперь вот Дуняша чаще проскальзывать стало. А ещё она

познакомилась со своей старшей сестрой Марией! Машенька оказалась старше всего на пару

лет, но её уже сажали за работу, и пока малышка Дуняша тискала в ручках тряпочки, та крутила

веретено под присмотрим других женщин. А мама вновь была беременна: в семье ждали

мальчика.

Как только у мамы округлился животик, Дуня перестала быть центром внимания домочадцев

и дворни. Рядом с ней чаще всего оставалась Маша и её нянька. Дунина же толстуха только

продолжала ночевать рядом, а остальное время теперь крутилась возле мамы. Все ждали

наследника, и разговоры были только об этом.

Дуня приходила в ужас от того прессинга, что устраивали женщины своей молодой боярыне.

Они без конца капали ей на мозг, что роду необходим наследник, что без него худо, а вот она

родит и жизнь переменится, и не будет как в семье подьячего Никифорова…

В конце концов Дуня стала уводить Машу, слушавшую весь этот бред с широко раскрытыми

глазами. Они забирались в общую горницу и играли там, а если их гнали оттуда, то забегали на

кухню, усаживались в уголке и слушали незатейливую болтовню кухарки с дворовыми.

Бывало, что девочки выбирались во двор, забирались на поленницу и смотрели через забор

на улицу. Другим развлечением стало подглядывание за тем, как боевые холопы упражняются в

мастерстве, дворовые хлопочут по хозяйству, а девицы сплетничают. Иногда обе малышки

засыпали на своем посту, но просыпались уже в постелях. Машина нянька и остальная дворня

зорко приглядывали за крохотулечками.

Дуня впитывала все происходящее, как губка. Ей интересно было слушать чужие разговоры, смотреть на прохожих, помогать что-то делать. Для неё всё было ново. А ещё малышка

старалась больше говорить, и ответственная Маша поправляла её, когда та ошибалась. Девочки

всё время проводили вместе, а Машина нянька не возражала. Её приставили к Марии в качестве

наставницы, и она обучала девочку рукоделию. Потом ей досталась бы в ученицы Дуня, но раз

кроха уже пристроилась рядом, то женщина возражать не стала. Маленькая Евдокия не

доставляла никаких хлопот.

Но однажды весь двор Дорониных погрузился в траур.

Старшая сестра Мария обнимала Дуняшу за плечики и плакала вместе со всеми. Из

разговора Дуня поняла, что с беременностью мамы что-то пошло не так и боярыня потеряла

ребёнка. Теперь все затаились в ожидании, выживет ли она сама.

Этот период Дуняша запомнила надолго. Дед ходил хмурый и бросал фразы вроде того, что

он говорил, что невестка слабая и надо было родниться с другим родом. За эти слова Дуня

грозно смотрела на него и не давалась в руки. Дед кряхтел, ворчал и обиженный уходил в

княжеский приказ на работу.

Отец в эти дни посерел лицом и подолгу засиживался в общей горнице, гипнотизируя свечу