Читаем Блитвуд онлайн бесплатно
Блитвуд
Добро пожаловать в Блитвуд. Уже в свои семнадцать лет, Авалайн Холл похоронила мать, выжила в ужасном пожаре на фабрике и вырвалась из психиатрической больницы. Она едет в Академию Блитвуд — элитную закрытую школу, расположенную в окутанной туманом Нью-Йоркской Долине Гудзон, в которую когда-то ходила её мать и была из неё изгнана. Несмотря на опасения, что соученики из высшего общества не примут фабричную девушку в свою среду, Ава отчаянно желает распутать тёмное прошлое своей семьи, раскрыть личность отца, которого она никогда не знала, и, может быть, наконец-то понять внезапное самоубийство матери. К тому же она пытается выяснить личность загадочного парня, который спас её от пожара. Но она подозревает, что ответы, которые она ищет, заключены в Блитвуде. Но ничто не могло подготовить её к страшной тайне о том, что собой представляет Блитвуд и к чему там готовят учеников. Посещаемая снами о парне с крыльями и преследуемая видениями зловещего мужчины, выдыхающего дым, Ава не знает: то ли она теряет разум, то ли близка к истине. И чем смелее Ава погружается в прошлое, тем опасней становится её настоящее.
Серия: Блитвуд
Романы / Любовно-фантастические романыАвтор: Кэрол Гудман
БЛИТВУД
Серия: Блитвуд. Книга 1
ГЛАВА 1
Этим утром, как только я вступила в парк Вашингтон-Сквер, я услышала звоны. Я остановилась, когда вошла под арку и поглядела на юг, дабы убедиться, что звук мог исходить от трамвая, но не увидела ни одного трамвайного вагона. Затем я посмотрела на север, сквозь арку и по направлению к Пятой Авеню, стараясь расслышать колокольный звон, которым церковь «Грейс» отбивала четверть часа — но этот мотив был иной, нежели наигрывала церковь. А если звоны исходили не из церкви «Грейс» и не от трамвая, значит, это были мои собственные звоны, те которые я слышала в своей голове; те, которые мне приходилось слышать последние шесть месяцев всякий раз, когда нечто плохое вот-вот произойдёт.
Я почувствовала озноб на тыльной стороне шеи и поняла, что позади меня кто-то стоял. Я резко развернулась и обнаружила улыбавшееся лицо Тилли Куперманн; её только что умытые щёки были румяными в холодном зимнем солнечном свете, а рыжие локоны уже успели выбиться из высокой прически в стиле «Девушки Гибсона». В накрахмаленной белой блузке, аккуратно заправленной в узкую тёмную юбку, Тилли можно было бы принять за «Девушку Гибсона», пока не заметишь штопальные стежки на воротнике или то, что вместо теннисной ракетки или клюшки для гольфа, в руках она держала оловянное обеденное ведро.
— Снова прислушиваешься к ангелу на своём плече? — спросила она.
— Откуда знаешь, что я не прислушиваюсь к дьяволу на своём плече? — ответила я.
— Не то плечо, — заверещала она, сунув руку в мою ладонь. — Всем известно, что дьявол сидит на левом плече. И, кроме того, я знаю тебя, Авалайн Холл. Ты на стороне ангелов.
Я рассмеялась на это и позволила Тилли повести меня через парк, мимо группы молодых людей — юристов-студентов, как я предположила, из-за книг, зажатых в их руках, и помятого вида твидовых жакетов и брюк, на их пути в библиотеку юридических материалов, которая находилась по соседству с нашим зданием. Один из парней скинул шляпу, открыв заглаженные назад волосы с огромным количеством бриолиновой помады, и когда мы пробегали невдалеке от него, он окликнул Тилли:
— Мне понравилась ваша речь в «Юнион Холл» прошлым вечером, мисс Куперманн. Вы изменили меня своим благородным делом.
Рот Тилли растянулся в улыбке. Я усилила хватку на её руке и попыталась заставить её идти дальше, но она завертелась, пожелав встать лицом к парню; её юбка, зашуршав, поднялась выше ботинок, которые высотой были до лодыжки, открыв вызывающий проблеск её красных чулок.
— Значит, в следующий раз, когда мы объявим забастовку, вы будете с нами на пикете? — спросила она с наглой улыбкой.
Напомаженный молодой человек прижал шляпу к груди.
— На пикете, в здании суда Джефферсон Маркет, собственно вплоть до самых глубин городской тюрьмы, я клянусь защищать вашу честь, миледи.
Тилли откинула голову, её тонкое горло белело в утреннем солнце.
— Я не нуждаюсь в чьей-либо защите, сэр. Но если вы когда-нибудь попадёте в неприятную ситуацию, пожалуйста, не постесняйтесь обратиться ко мне!
Его спутники заухали как филины на комментарий Тилли, в то время как она изящно развернулась на своих каблуках, и я услышала, как напомаженный джентльмен что-то пробормотал на идише, что очень походило на
— Тилли, — зашипела я, — разговоры о забастовках могут тебе стоить работы! Мне казалось, забастовка проводилась в прошлом году. И что по поводу того о чём ты с речью выступала прошлым вечером?
— Забастовка была проведена без учёта и половины наших требований. Мы всё ещё не имеем профсоюза…
Тилли составляла список своих жалоб, пока мы пересекали Вашингтон-Сквер и направлялись к Вашингтон Плейс, мимо коробейников, продавших блестящие медные горшки и кастрюли, и тележек с едой, торговавших вразнос жареным картофелем, каштанами и маринованной селёдкой.
— Над этим требуется ещё поработать! Ты должна приходить на собрания.
Я покачала головой. Тилли знала, что я никогда не приду на её собрания профессионального союза или в её марксистский кружок. Мама воспитывала меня держать голову опущенной вниз и никогда не разговаривать — особенно, с молодыми людьми, к которым она относилась с серьёзным подозрением. Я никогда не буду вести шутливую беседу с молодыми студентами-юристами, как это делала Тилли. Они могли проводить свои дни всего лишь через одно здание от фабрики, где мы с Тилли работали, но держались они как можно дальше от подобных нам девушек, и я не разделяла надежду Тилли, что между нашими мирами будет возведён мост.
— Что означает то, как он назвал тебя? — спросила я, когда мы подошли к фабрике, расположившейся на углу улицы Грин.
—
* * *
В холле находилось несколько грузовых лифтов; нам недозволенно было пользоваться пассажирскими лифтами.
— Пошли, — сказала Тилли, подтолкнув меня в сторону лестницы. — Если мы опоздаем, мистер Бернстайн запрёт двери прямо перед нами. Я быстрее тебя.
Она исчезла вспышкой красных чулок, и оставалась вне досягаемости все девять лестничных пролётов. Мы выдохлись и согнулись вдвое, корчась от смеха и хватая ртом воздух, но умудрились проскочить внутрь буквально за минуту до того, как мистер Бернстайн, прораб, закрыл за нами дверь и запер её на замок. Мы повесили свои пальто в раздевалке и поспешили к своим машинам. Рабочее место Тилли было в конце заднего ряда, и оно было гораздо лучше, нежели моё — напротив стены, под окнами, открывавшими вид на Вашингтон Плейс. Оно позволяло раньше выходить во время окончания работы, когда все девушки собирались у двери, в ожидании проверки сумочек на наличие украденного кружева или лент, которую проводил мистер Бернстайн. Сев на своё место, я воспользовалась минуткой и посмотрела на длинный швейный стол, где сидела Тилли. Она помогала новой девочке найти своё место — болезненного вида худой девчушке, одетой в платье слишком большого размера, которой на вид не могло быть больше двенадцати лет. У неё затряслись руки, когда Тилли вложила в них ножницы.
— Не волнуйся, Этта, я буду присматривать за тобой, — сказала она девочке с улыбкой, которая согревала неотапливаемый этаж.
Это были те же самые слова, что сказала мне Тилли в мой первый рабочий день здесь четыре месяца назад.
В отличие от маленькой Этты, я была в ещё более бедственном положении, вынужденная устроиться на работу на шумной, многолюдной фабрике после смерти своей мамы. Единственная работа, которую я умела делать, так это подрезать шляпы. У моей мамы были клиенты среди богатейших женщин города — из «четырёх сотен», так она называла
Вплоть до дня, когда она увидела мужчину в накидке.
Это был день моего шестнадцатилетия. Мама пообещала мне прогулку в Центральном Парке после того, как мы доставим одну из последних шляп клиенту на Пятой Авеню. Когда мы уходили от клиента, мама внезапно остановилась на тротуаре и стала внимательно всматриваться на другую сторону Авеню у входа в парк. Проследив за её взглядом, я увидела мужчину в накидке, который поднял свою фетровую шляпу Хомбург в приветствии. Его лицо, испещрённое тенью от листвы, было расплывчатым, но я смогла почувствовать силу его взгляда. Я ощутила себя не в состоянии отвернуться. Когда я пристально посмотрела на него, я услышала, как начал звонить колокол. Я подумала, что звон мог исходить от Собора Святого Патрика. Мама схватила меня за руку и потянула в сторону приближавшегося автобуса. Она затолкнула меня в автобус, несмотря на все мои протесты о том, что она обещала мне погулять в парке. Она отказалась отвечать, когда я спросила кем был тот мужчина.
— Никто, — настаивала она, и затем повторила: — Никто.
Каждый раз, когда она говорила «никто», я слышала колокольный звон. Он продолжал звонить, пока мы ехали в автобусе по Пятой Авеню, и со временем я осознала, что звук исходил не из одной из церквей — он исходил из моей головы. После того как мы направились в сторону Четырнадцатой улицы, звон постепенно заглох, оставив слабый трезвон в ушах.
Той ночью мама пожаловалась на озноб в груди и послала меня к аптекарю за пузырьком с настойкой опия. Начиная с того дня она начала пить его постоянно. Она всё меньше и меньше стала выходить на улицу, отправляя меня одну доставлять шляпы нашим клиентам, но всегда предупреждала меня не разговаривать с незнакомцами. До того как она заболела, мама проводила часы в местных библиотеках — в библиотеке Астора, Сьюард Парк, в отделении библиотеки Гудзон Парк — просматривая странные и малопонятные книги, в то время как я читала исторические книги, романы и поэзию, которую она рекомендовала мне почитать. И все те романы миссис Мур о женской школе, что смогла найти. Но после того как мама заболела, она посылала меня за книгами и проводила свои дни за чтением на кресле-лежанке, которое стояло у окна. Неважно как много раз мы сменяли место жительства, она всегда умудрялась найти такие апартаменты, окна которых выходили на реку; как она говорила, это напоминало ей об её любимом Блитвуде — закрытой школе для девушек, расположенную к северу от города, на реке Гудзон, которую она посещала. На прикроватном столике, где другая женщина, возможно, хранила бы фотографию своего мужа, она держала гравировку школы. Но у моей мамы не было фотографий моего отца, равно как она никогда мне о нём ничего не рассказывала.
И она мне так и не сказала, кем был тот мужчина в накидке.
— Никто, — повторяла она, когда я спрашивала. — Никто.
Когда я сообщила ей, что услышала звон в голове, в ту секунду как посмотрела на него, она выглядела напуганной, но затем сжала мою руку и сказала:
— Это всё потому, что ты родилась в полночь в канун Нового года. Ты колокольный ребёнок. Звон будет предупреждать о том, что ты в опасности.
Я посчитала, что она бредила от настойки опия — ведь в моём свидетельстве о рождении было указано время 12:15. Но однажды, месяц спустя, я доставляла шляпу клиенту и снова услышала звон. Я поспешила домой и обнаружила маму на кресле-лежанке, сбоку от неё лежали пустой пузырёк настойки опия и длинное чёрное крыло от одной из её шляпок, её тело было таким же холодным и безжизненным, как зимний ветер, врывавшийся внутрь дома через открытое окно.
Когда я сказала клиентам мамы, что она умерла от чахотки, они закрыли свои двери для меня и нашли кого-то ещё, чтобы покупать шляпы. Если бы я рассказала правду — что умерла она от передозировки опиума — они бы сделали то же самое, даже, несмотря на то, что употребление опия заразным не было.
Хотя, может быть, и было.
В течение нескольких недель после её смерти я иногда брала в руки пустой зелёный пузырёк, который обнаружила лежавшим рядом с ней, и вертела его в руках, всматриваясь в отверстие, как в зелёный омут в солнечный день. «Какое забвение мама искала в этом? Может быть, я найду освобождение от звонов, которые слышу?»
Я достаточно хорошо знала куда сходить и что сказать аптекарю — я делала это достаточно часто для мамы — но пока я так и не сходила. Вместо этого я убрала пузырёк вместе с чёрным пером, которое как оказалось не подходило ни к одной шляпе, которую она украшала, и нашла работу на фабрике «Трайангл Вейст».
В свой первый день я была настолько неуклюжа в обращении с ножницами, даже удивительно, что я не отрезала себе пальцы. Возможно, я бы не пережила тот день, если бы Тилли Куперманн не взяла меня под своё крыло и не показала бы мне как обрезать вылезавшие нитки без надрезов на материи. Позже, после перевода на другую должность, я была поставлена на работу на швейной машине, и она научила меня делать ровные швы. Она прикрывала меня, когда у меня были приступы — хотя если бы я внимательно обдумала все те моменты, происходило это, когда я слышала звоны — и никогда не спрашивала меня, что их вызывало. Случались они гораздо реже, когда я была с ней.
Как только маленькая Этта устроилась на своём новом рабочем месте, Тилли подняла взгляд и, увидев меня, показала мне язык и скосила глаза. Подавив смех, я склонила голову и взяла рукав из стоявшей у моих ног корзины, положила на машину и разгладила его, сосредоточившись на шитье прямых швов. Когда этот рукав был готов, я кинула его в желоб, который двигался по инерции в середине стола, и взяла ещё один рукав. А затем и ещё один, и ещё. Каждый день я шила один и тот же шов на сотнях рукавов, словно была девушкой, родом из одной маминой истории, осуждённой ревнивой богиней на непрерывное выполнение одного и того же глупого задания — отделять ячмень от проса или снимать овечью шерсть с кровожадной овцы, чтобы разрушить проклятие и вернуть себе прекрасного принца. Но в конце каждого дня всё, что я получала от своих мук, так это покрытые мозолями кончики пальцев и постоянную боль в спине.
