Читаем Блеск клинка онлайн бесплатно

К путешественникам, которым суждено было погибнуть от рук разбойников, во Франции пятнадцатого века смерть подкрадывалась бесшумно. Оружие тогда не производило шума.

Звон колоколов Руанского собора почти достигал тех мест, где со времен Римской империи стоял дремучий лес. Он покрывал холмы, круто поднимавшиеся от Сены и своими пологими склонами обращенные к плодородным равнинам Нормандии.

Шла весна 1431 года. Поздним вечером во вторник после Святой Троицы, когда тысячи людей направлялись к Руану, под кронами старых мрачных деревьев двигалась небольшая кавалькада. Путники так спешили, что не стали задерживаться на постоялом дворе. Впереди ехал факельщик, но тропинка была еле видна при свете факела. За факельщиком скакал вооруженный до зубов статный рыцарь, а следом дама в богатых одеждах.

Женщине не пристало путешествовать за границей в такое время и в таком месте. Только обезумевшая от горя мать способна на такое. За ними в окружении нескольких вооруженных людей мулы несли паланкин, в котором лежал больной мальчик.

В Руане жил хирург, чья слава шагнула за пределы Нормандии и достигла Франции.[1] Родители верили, что только он может справиться с перемежающейся лихорадкой, которая снова и снова изнуряла их ребенка. Им показалось, что приближается очередной приступ: ему будут предшествовать один-два дня неестественного веселья и хорошего самочувствия, а затем — тошнота, апатия, жар, и несколько недель постепенного выздоровления. Вот почему они так спешили.

За долгий путь они выбились из сил. Вооруженная охрана уже не была столь бдительной.

Вдруг раздался металлический щелчок, а затем свист, напоминающий злобное кошачье шипение, прорезал ночную тишину.

За этим зловещим звуком послышалось новое шипенье, сопровождавшее полет стрел арбалетов — оружия, несущего смерть и настолько неотразимого, что церковь неоднократно запрещала его применение против христиан.

Рыцарь и его супруга встретили мгновенную смерть в седлах.

Те, кто открыл стрельбу по небольшой группе путников, были хорошо вооружены и знали толк в оружии. Это настоящий разбой — стрелять в женщину, но разбой тогда не был редкостью. Леса кишели бандами людей вне закона. Дворяне и потерявшие терпение горожане снаряжали карательные отряды и убивали каждого десятого бандита. Но ряды грабителей непрерывно пополнялись дезертирами из армий.

Несколько стражников были также убиты. Остальные, видя, что их господа пали, скрылись в лесу. Никто и не вспомнил о паланкине.

Факельщик отбросил факел в сторону, чтобы не привлекать к себе внимания, и бежал. Факел продолжал дымиться на тропинке, и языки пламени выхватывали из тьмы фигуры нападавших. Их было довольно много. Они осторожно приблизились к телам своих жертв. В действиях грабителей чувствовалась привычная система. Они содрали с мертвецов каждый клочок одежды. Ненужное они сваливали в кучу, а все, что представляло интерес, забирали. Драгоценности дамы, кошелек и доспехи рыцаря, оружие стражников были навьючены на мула.

— Они французы, — довольно произнес предводитель разбойников. — Это удивительно, что они оказались так близко к Руану; и это большая удача для нас. Никто не ожидал бы встретить здесь французского дворянина. Не думаю, что мы должны опасаться бегства нескольких слуг. Они, конечно, удерут во Францию.

Они набросали сухих веток на груду тряпья и подожгли их. Осторожность требовала, чтобы никто не мог опознать погибших французов, поэтому обнаженные тела были также брошены в огонь. Затем бандиты скрылись в лесу.

Оставшиеся без присмотра мулы опрокинули паланкин. Мальчик увидел отблески огня и, спотыкаясь, побрел к костру. Он был охвачен ужасом. Ему показалось, что он видит в огне тела своих родителей. Он приблизился к костру и попытался вытащить из пламени тело матери, но лишь обжег руки. Он видел как глаза отца выкатились из глазниц. Рыжие локоны матери сгорели и голова ее начала обугливаться. Мальчик вскрикнул и бросился бежать.

Ужас и отчаяние придавали ему сил, и он летел как на крыльях. Он бежал на своих длинных ногах по лесной тропе, затем тропа вывела его на проезжую дорогу, которая спускалась к Сене и Руану; он не останавливался до тех пор, пока боль в груди и удушье не остановили его. Он совершенно изнемог и был не в состоянии двигаться дальше.

Между скалой и корнями огромного старого дерева было немного свободного места. Он забрался в это убежище и лежал там, дрожа и всхлипывая. Приближался рассвет. Мальчику показалось, что отец и мать пришли пожелать ему спокойной ночи, как они всегда это делали. Ничего не случилось с глазами его отца, и рыжие волосы матери выглядели как прежде.

Когда мальчик проснулся, у него был жар, и ужас вновь охватил его. Ему опять захотелось бежать. Ему казалось, что он уже бежит. На самом деле он брел, спотыкаясь на каждом шагу. Во время сна его одежда промокла от ночной росы. Его зубы стучали от озноба, но он не замечал этого. Руки его ужасно болели.

Вскоре солнце высушило его одежду, и он перестал дрожать. Его походка стала более уверенной, и он начал яснее различать, что творится вокруг. Он увидел на дороге множество людей, двигавшихся в одном направлении.

Он оказался между двумя группами. Впереди в богато задрапированном паланкине, закрепленном между двумя лошадьми, ехал старик с надменным видом. Он говорил по-английски с юношей в коротком жакете. Время от времени юноша почтительно склонял голову в ответ на слова старого джентльмена и пытался преклонить колени, туго обтянутые чулками, и лишь необходимость следовать за паланкином мешала этому. При каждой такой попытке от невероятно длинных мысов его мягких кожаных башмаков вздымались облачка дорожной пыли. Паланкин окружали рыцари в новых доспехах, а впереди и сзади двигались стрелки с длинными английскими луками. Даже мальчику было ясно, что старик в паланкине — знатный господин, следующий по важному делу. Ведь в отличие от женщин и больных детей мужчины редко путешествовали в паланкинах.

Вслед за мальчиком двигалась группа монахов, рясы которых запылились от долгого путешествия. Один из них шел впереди, а остальные следовали за ним немного поодаль. Он бросил случайный взгляд на мальчика. Инстинкт, присущий некоторым собакам и большинству детей, подсказал мальчику, что это доброжелательный человек, и мальчик неуверенно и уважительно приблизился к нему.

— Я иду в Руан, Отче, — сказал он, шагая рядом и глядя снизу вверх на священника.

Тот кивнул, но промолчал.

— Я хочу есть, Отче.

Священник снова кивнул. Люди всегда голодны и все идут в Руан.

— Моих отца и мать убили и сожгли прошлой ночью. — Эти слова прозвучали почти вопросительно, как будто ясноглазый мальчик сомневался в ужасном смысле сказанного.

Священник вздрогнул и внимательно посмотрел на него. Он вспомнил о том, что сегодня — торжественный день, и эта торжественность, казалось, возрастала с каждым часом с тех пор как он и его группа покинули ночью монастырь и отправились в Руан, чтобы найти пристанище в соборе и вознести благодарственные молитвы справедливости церковного суда, которая наполняла их сердца радостью: суд смягчил наказание и приговорил Орлеанскую Деву к пожизненному заключению. Она сняла мужскую одежду, отреклась от своих заблуждений, обратилась к суду с мольбой о помиловании, и оно было ей даровано. Священник сказал себе, что люди должны быть благодарны за милосердие, которое всегда проявляет Святая Церковь. А кроме того, Дева была француженкой. Однако на рассвете от группы к группе вдоль всей дороги пронесся слух, столь быстрый как боль, ведь боль любого органа моментально отзывается в сердце. И слух этот говорил, что Дева отреклась от своего отречения и вновь облачилась в свои греховные одежды, и что первоначальный приговор о сожжении провозглашен вновь и должен быть приведен в исполнение немедленно. Уж не шутит ли мальчик…

— Ты не англичанин, юноша? Конечно, нет, я это понял по твоему произношению. Может быть, ты говоришь правду. Как твое имя?

— Пьер.

— А дальше?

— Просто Пьер.

— Сколько тебе лет?

— Я не знаю, Отче.

— А сколько раз ты праздновал день твоего покровителя, Святого Петра?

Мальчик лишь покачал головой.

Не было редкостью, что ребенок не знал своего возраста, особенно в сельской местности. Мальчик, который называл себя Пьером, выглядел лет на десять, но судя по разговору, ему можно было дать значительно меньше. Добротная, но лишенная характерных признаков одежда позволяла отнести его почти к любому сословию, к тому же она была рваной и грязной после ночных событий.

— Я говорю правду, — произнес он.

— Конечно, конечно. Ожоги на твоих руках подтверждают твои слова. Кто убил твоих родителей, бедное дитя?

Пьер покачал головой.

— Конечно, откуда тебе знать? Ты даже не знаешь своего имени и возраста. А где ты живешь, юноша? В Руане?

— Нет.

— Ты живешь в городе? Там есть стены?

— Там есть стены.

Священник задумался. Стены окружали все города и все замки. Даже крестьянские хаты иногда обносились оградой.

— Ты заставляешь меня слишком много говорить, мальчик, — сказал он сурово. — На рассвете мои братья и я приняли обет хранить молчание и не смотреть по сторонам — не знаю, почему ты попался мне на глаза — и ничего не есть в этот скорбный день. И я уже виновен в том, что частично нарушил свой обет ради тебя. Но, может быть, я заслуживаю прощения, так мне кажется, потому что я делаю благое дело.

— Я не понимаю тебя, Отче.

— Конечно, не понимаешь. Ты сказал, что хочешь есть?

— Да, хочу.

— Сегодняшний пост тебе бы не повредил, ведь сегодня особый день. Но ты молод, пережил большую утрату, и в будущем тебе несомненно предстоит немало поститься. Послушай, юноша: я лишь бедный священник, посвятивший свою жизнь Богоматери и Святому Августину. Я уже нарушил обет ради тебя и меня тревожит, ангел или дьявол вынудил меня сделать это. — Он осторожно оглянулся через плечо на группу прекрасно одетых рыцарей, которые следовали за кучкой его собратьев.

— Сразу за нами — только не оглядывайся — едет известный барон де Рец со свитой. Высокий молодой человек на белом коне — это барон. Он маршал Франции и храбрый воин. Его имение располагается к югу от Луары и своим великолепием превосходит королевский дворец. Говорят, что он интересуется сиротами. Однако я не хочу, чтобы он тебя заметил. Когда мы закончим разговор, ты сойдешь на обочину и сделаешь вид, что вытаскиваешь камушек из своего башмака.

— Зачем, Отче?

— Не спрашивай меня, зачем. Может быть, камушек в самом деле попал в твой башмак.

— Да, Отче.

— Но главное, избегай смотреть на него и повернись так, чтобы он не видел твоих глаз. — Священник посмотрел на мальчика печальным мудрым взором. — Ты понял?

— Нет, Отче, но я сделаю как ты сказал. Что-нибудь не так с моим лицом?

— Твое лицо в порядке. Это-то и плохо.

— Я не понимаю.

— Ты и не должен понимать. Ты должен повиноваться. Это ты понимаешь, не так ли?

— Да, Отче.

— После того как барон и его люди проедут, ты будешь продолжать вытаскивать камушек из башмака до тех пор, пока следующая группа людей не поравняется с тобой.

— Да, Отче, — сказал Пьер, слегка улыбнувшись при мысли, что ему придется так долго вытряхивать свой башмак. Священник тоже улыбнулся, радуясь сообразительности мальчика, и продолжал:

— Низенький толстый человек — мой знакомый оружейник. Его зовут Хью из Милана. Высокий человек с темным лицом в языческом головном уборе — его слуга. Оба они — добрые христиане. Скажи оружейнику, что тебя послал брат Изамбар де ла Пьер, и что он поступит хорошо, если возьмет тебя к себе домой и присмотрит за тобой до тех пор, пока мой повторный обет молчания во славу Господа не закончится, и я не найду свободного времени, чтобы побеседовать с ним.

Лицо Пьера выражало замешательство.

— Ах, юноша, скажи ему просто, чтобы он взял тебя с собой и накормил. А я поговорю с ним позже. Теперь иди, — и он перекрестил мальчика.

Пьер поспешил на обочину. Здесь, в стороне от дороги, он отвернулся и присел на корточки в придорожной траве, откуда его голова выглядела как золотистый цветок на тонком стебле. Он осторожно вытащил камешек, который, как заметил монах, действительно выступал под мягкой кожей его башмака.

— Ему бы следовало носить шляпу, — вздохнул Изамбар. — Ну да ладно.

Барон де Рец не смотрел ни вправо, ни влево. Он, разумеется, не заметил мальчика. На его мужественном лице застыло странное выражение глубокой нерешительности. Он приказал подать бокал охлажденного вина. В тот же миг один из пажей подбежал к вьючному мулу, поднял крышку небольшого дорожного сундучка и вытащил серебряный бокал, на холодных стенках которого выступили капельки росы. Он подал бокал господину, который осушил его залпом и отбросил в сторону. Паж, привыкший к подобным вещам, ловко поймал бокал.

Пьер никогда не слышал о том, что вино можно охлаждать, да и никто во Франции не слышал об этом со времен Римской империи. Это была одна из странностей барона. У него было много странностей. Девять лет спустя в подвалах его замка обнаружили детские скелеты, и барон был повешен, в частности, за то, что совершил сто сорок убийств. Но в этот день он вспоминал, как сражался вместе с Девой против англичан, и размышлял, повлияет ли ее казнь на его положение. Изамбар и его монахи были уже далеко. Еще раз нарушив обет не смотреть по сторонам, он оглянулся и бросил быстрый взгляд на Пьера, заметил, что тот все еще вытряхивает камешек, что кавалькада барона его миновала и что Хью из Милана и его люди приближаются к мальчику. Он вздохнул и вознес молитву деве Марии, благодаря ее за то, что ему было дано совершить благое дело — хотя он и не верил во все то зло, которое приписывали барону. Потом он молился за мальчика, и за Орлеанскую Деву, и за себя, чтобы ему хватило сил совершить сегодня то, что ему предстояло, и о чем его только что известил примчавшийся галопом курьер.