Читаем Безрассудная онлайн бесплатно

Для безрассудных душ, которые осмеливаются любить и быть любимыми.

Кай

В этот час залы жутко пусты.

Как и каждый год.

Я не спеша иду по ним, крадя для себя этот кусочек покоя. Хотя украденное блаженство — не более чем задушенный хаос.

Я предпочитаю игнорировать эту мысль, когда сворачиваю в темный коридор, и мои шаги мягко ступают по изумрудному ковру. Спящий замок успокаивает, одиночество — редкость для королевских особ.

Королевских.

Я почти позволяю себе рассмеяться над этим титулом. Я часто забываю, кем я был до того, чем стал. Принцем до Энфорсера. Мальчиком до монстра.

Но сегодня я никем не являюсь. Сегодня я просто буду с тем, с кем должен был быть.

Из-под дверей кухни просачивается мягкий свет. Я слабо улыбаюсь при виде этого зрелища.

Каждый год. Она всегда здесь, каждый год.

Я осторожно открываю двери и вступаю в лужу света, отбрасываемого несколькими мерцающими свечами. В воздухе витает сладкий запах теста и корицы, окутывая меня теплом и воспоминаниями.

— Ты встаешь все раньше, всякий раз, когда я тебя вижу.

Я встречаю улыбку Гейл своей собственной. Ее фартук перепачкан специями, а лицо припорошено мукой. Я поднимаюсь на ту же самую стойку, на которой сидел с тех пор, как стал достаточно большим, чтобы дотянуться до нее, — мои ладони расправлены за спиной, шрамы липкие от столешницы.

В обыденности всего этого есть что-то успокаивающее.

Я улыбаюсь женщине, которая практически вырастила меня, — каждый седой волос свидетельствует о том, сколько лет она терпела принцев. Я поднимаю одно плечо и лениво пожимаю плечами. — С каждым годом я сплю все меньше.

Когда ее руки обхватывают бедра, я понимаю, что она борется с желанием отругать меня. — Ты меня беспокоишь, Кай.

— А когда я этого не делал? — легкомысленно отвечаю я.

— Я серьезно. — Она помахивает пальцем, показывая на меня. — Ты слишком молод, чтобы разбираться со всем этим. Кажется, только вчера ты носился по моей кухне, ты и Китт…

Она прерывается при упоминании о нем, заставляя меня реанимировать умирающий разговор. — На самом деле я пришел из отцовского… — я делаю паузу, чтобы вздохнуть через нос, — кабинета Китта.

Гейл медленно кивает. — Он не покидал его с момента коронации, не так ли?

— Нет, не покидал. Да и я там недолго пробыл. — Я провожу рукой по своим взъерошенным волосам. — Он просто сообщил мне о моей первой миссии.

Она долго молчит. — Это она, не так ли?

Я киваю. — Это она.

— И ты…?

— Собираешься выполнить задание? Сделаешь то, что тебе велено? Притащить Пэйдин сюда? — заканчиваю я за нее. — Конечно. Это мой долг.

Еще одна долгая пауза. — А он помнит, какой сегодня день?

Я поднимаю глаза и медленно киваю, встречаясь с ней взглядом. — Это не его работа — помнить.

— Верно, — вздыхает она. — Ну, в любом случае, в этом году я приготовила только одну. Подумала, что он не сможет присоединиться к тебе.

— Мы сделаем ему поблажку. — Кивнув, она добавляет: — В конце концов, это первый год, который он пропустил.

Она отходит в сторону, открывая сверкающую липкую булочку возле духовки. Я сползаю с прилавка и с улыбкой подхожу к ней. Только после того, как я чмокаю ее в щеку, она протягивает тарелку мне.

— А теперь иди, — говорит она. — Проведи с ней немного времени.

— Спасибо, Гейл, — тихо говорю я. — За каждый год.

— И за все последующие. — Она подмигивает и толкает меня к двери.

Я оглядываюсь на нее, на эту женщину, которая была для меня матерью, когда королева не могла ею быть. Она дарила теплые объятия и ласку, заслуженную ругань и желанное одобрение.

Страшно представить, что было бы с братьями Азер без нее.

— Кай?

Я уже на полпути к двери, когда останавливаюсь и оглядываюсь на нее.

— Мы все ее любили, — тихо говорит она.

— Я знаю. — Я киваю. — Она знала.

И тут мои ноги выносят меня в тенистый коридор.

Липкая булочка, лежащая на тарелке в моей руке, соблазнительно пахнет корицей, сахаром и более простыми временами. Но вместо этого я заставляю себя сосредоточиться на том, чтобы идти по знакомой тропинке к садам — той самой, по которой я каждый год выхожу из кухни в это время.

Проходит совсем немного времени, и я направляюсь к широким дверям, отделяющим меня от садов. Я едва бросаю взгляд на Имперцев, стоящих на страже, и на тех, кто бесполезно спит рядом с ними. Те немногие, кто не спит, делают вид, что не замечают липкую булочку, которую я несу с собой в темноту.

Я иду по каменной дорожке между рядами красочных цветов, неразличимых в тени. Статуи, поросшие плющом, утопают в саду, некоторые лишены кусков камня после слишком частых падений, к которым, конечно же, я не имею никакого отношения. Фонтан журчит в самом центре, напоминая мне о душных днях и понятной глупости, побудившей нас с Киттом прыгнуть в него.

Но я здесь ради того, что находится за пределами сада.

Я выхожу на мягкую траву, которая когда-то была устлана разноцветными коврами для второго бала Испытаний. Не позволяя себе больше вспоминать о той ночи, я следую за лунным светом, который проводит своими бледными пальцами по ее очертаниям.

Ива выглядит притягательно, ее листья шелестят под легким ветерком. Я пробегаю глазами по каждой поникшей ветке. По каждому корню, пробивающемуся сквозь грязь. Каждый дюйм красив и силен.

Я протискиваюсь сквозь завесу листьев и ступаю под дерево, которое посещаю так часто, как позволяет жизнь, но всегда в этот день с липкой булочкой в руках. Я провожу пальцами по шершавой коре ствола, следуя знакомым бороздкам.

Вскоре я занимаю свое обычное место под возвышающимся деревом, перекинув руку через подставленное колено. Балансируя тарелкой на особенно крупном корне, я достаю из кармана маленький спичечный коробок.

— В этом году я не смог найти свечу, извини. — Я чиркаю спичкой, глядя на маленькое пламя, которое теперь трепещет на палочке. — Так что придется обойтись этим.

Я втыкаю спичку в центр липкой булочки, слегка улыбаясь жалкому зрелищу. Я некоторое время смотрю, как она горит, как она окрашивает массивное дерево в мерцающий свет.

Затем я опускаю взгляд на землю рядом с собой и провожу рукой по мягкой траве.

— С днем рождения, А.

Я задуваю импровизированную свечу, позволяя темноте поглотить нас целиком.

Пэйдин

Моя кровь полезна только в том случае, если ей удается оставаться в моем теле.

Мой разум полезен только в том случае, если ему удается не заблудиться.

Мое сердце полезно только в том случае, если оно не разбито.

Что ж, похоже, я стала совершенно бесполезна.

Мой взгляд скользит по половицам под ногами, блуждая по истертому дереву, покрывающему всю длину дома моего детства. Один только вид знакомого пола навевает на меня воспоминания, и я стараюсь прогнать мимолетные образы маленьких ножек в больших ботинках, которые вышагивают в такт знакомой мелодии. Я трясу головой, пытаясь избавиться от воспоминаний, несмотря на то, что мне отчаянно хочется остаться в прошлом, видя, что мое настоящее сейчас не самое приятное.

…шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…

Я улыбаюсь, не обращая внимания на боль, которая щиплет кожу.

Нашла тебя.

Моя походка нетвердая и скованная, ноющие мышцы напрягаются с каждым шагом к кажущейся нормальной половице. Я падаю на колени, прикусывая язык от боли, и царапаю дерево испачканными кровью пальцами, на которые изо всех сил стараюсь не обращать внимания.

Пол, похоже, такой же упрямый, как и я, отказывается сдвинуться с места. Я бы восхищалась его стойкостью, если бы он не был чертовым куском дерева.

У меня нет времени на это. Мне нужно выбраться отсюда.

Из моего горла вырывается разочарованный стон, прежде чем я, моргнув, смотрю на доску и выпаливаю: — Могу поклясться, что ты — секретный отсек. Разве ты не девятнадцатая половица от двери?

Я смотрю на дерево, пока истерический смех не срывается с моих губ, и я откидываю голову назад, чтобы потрясти ею перед потолком. — Чума, теперь я разговариваю с полом, — бормочу я, еще одно доказательство того, что я схожу с ума.

Хотя, похоже, мне больше не с кем поговорить.

Прошло четыре дня с тех пор, как я вернулась в дом своего детства, призрачный и полумертвый. Но и разум, и тело еще далеко не исцелились.

Может, я и уклонялась от смерти с каждым взмахом королевского меча, но в тот день после последнего Испытания ему все же удалось убить часть меня. Его слова резали глубже, чем это мог сделать его клинок. Он издевался надо мной, дразнил меня, рассказывал о смерти моего отца с улыбкой на губах.

— Разве ты не хотела бы узнать, кто убил твоего отца?

Дрожь пробегает по позвоночнику, а холодный голос короля эхом отдается в моем черепе.

— Скажем так, твоя первая встреча с принцем произошла не тогда, когда ты спасла Кая в переулке.

Если предательство — это оружие, то в тот день он одарил меня им, вогнав тупое лезвие в мое разбитое сердце. Я выдыхаю, отгоняя мысли о парне с серыми глазами, такими же пронзительными, как меч, который я видела, как он вонзил в грудь моего отца столько лет назад.

Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги и перекладываю свой вес на соседние половицы, прислушиваясь к характерному скрипу и бездумно вертя серебряное кольцо на большом пальце. Мое тело болит во всех частях, а кости кажутся слишком хрупкими. Раны, полученные во время последнего Испытания и поединка с королем, были обработаны наспех, в результате трясущихся пальцев и беззвучных рыданий, из-за которых мое зрение расплылось, а швы стали неаккуратными.

Доковыляв от Чаши-арены до Лут-Аллеи, я наткнулась на белую хижину, которую называла своим домом, а Сопротивление — штаб-квартирой. Но меня встретила пустота. В тайной комнате под моими ногами не было знакомых лиц, и я осталась ни с чем, кроме боли и замешательства.

Я была одна — и оставалась одна, — оставленная разгребать беспорядок, который представляет собой мое тело, мой мозг, мое кровоточащее сердце.

Дерево подо мной стонет. Я ухмыляюсь.

Я снова на полу, раздвигаю балку, чтобы открыть теневой отсек под ней. Качаю головой, я бормочу: — Это девятнадцатая половица от окна, а не от двери, Пэй…

Я тянусь в темноту, пальцы сжимают незнакомую рукоять кинжала. Сердце болит сильнее, чем тело, хочется ощутить на ладони закрученную стальную рукоять отцовского оружия.

Но я предпочла пролитие крови чувствам, когда вонзила свой любимый клинок в горло короля. И единственное, о чем я жалею, — это то, что он нашел его, пообещав вернуть только тогда, когда вонзит его мне в спину.

Пустые голубые глаза моргают, глядя на меня в отражении блестящего лезвия, я поднимаю его на свет, и это пугает меня настолько, что я останавливаю свои ненавистные мысли. Моя кожа вся в порезах. Я сглатываю при виде глубокой раны, тянущейся по моей шее, и касаюсь пальцами неровной кожи. Тряхнув головой, я засовываю кинжал в сапог, убирая вместе с ним свое испуганное отражение.

Я замечаю спрятанный в отсеке лук и колчан острых стрел, и тень грустной улыбки появляется на моем лице при воспоминании о том, как отец учил меня стрелять, а единственной мишенью было корявое дерево за нашим домом.

Закинув лук и колчан на спину, я перебираю остальное оружие, спрятанное под полом. Бросив несколько острых метательных ножей в рюкзак, а также пайки, фляги с водой и скомканную рубашку, которые я поспешно засунула внутрь, я с трудом поднимаюсь на ноги.

Никогда еще я не чувствовала себя такой хрупкой, такой поврежденной. От этой мысли меня охватывает гнев, я хватаю с пояса нож и с нетерпением жду, когда смогу вонзить его в истертую деревянную стену передо мной. Жгучая боль пронзает мою поднятую руку, когда клеймо над сердцем затягивается.

Напоминание. Представление о том, кто я есть. Или, скорее, то, чем я не являюсь.

О — Обыкновенная.

Я посылаю нож в полет, погружая его в дерево со скрежетом зубов. Шрам жалит, злорадствуя по поводу своего бесконечного существования на моем теле.

— …Я оставлю свой след на твоем сердце, чтобы ты не забыла, кто его разбил.

Я подхожу к клинку и уже готова выдернуть его из стены, как вдруг под моей ногой скрипит доска, привлекая мое внимание. Несмотря на то что я знаю, что хлипкие половицы — не редкость для домов в трущобах, любопытство заставляет меня нагнуться, чтобы исследовать.

Если бы каждая скрипучая доска была отсеком, наш пол был бы ими усеян…

Я поднимаю дерево, и мои брови делают то же самое, шокировано взлетая вверх. Я разражаюсь беззлобным смехом, потянувшись в тень отсека, о существовании которого не подозревала.

Глупо было думать, что Сопротивление — единственный секрет, который отец от меня скрывал.

Пальцы протирают потертую кожу, прежде чем я достаю большую книгу, набитую бумагами, которые грозят рассыпаться. Я перелистываю ее, узнавая неровный почерк лекаря.

Дневник отца.

Я засовываю его в сумку, понимая, что сейчас у меня нет ни времени, ни безопасности, чтобы изучать его работу. Я слишком долго пробыла здесь, провела слишком много дней, раненая, слабая и беспокоящаяся о том, что меня найдут.

Зрение, ставшее свидетелем того, как я убила короля, наверняка разнесло это изображение по всему королевству. Мне нужно выбраться из Ильи, а я уже потратила впустую ту фору, которую он так любезно мне предоставил.

Я пробираюсь к двери, готовая выскользнуть на улицу, чтобы раствориться в хаосе, которым является Лут. Оттуда я попытаюсь отправиться через Скорчи в город Дор, где Элитных не существует, а Обыкновенные — это все, что они знают.

Потянувшись к двери и тихой улице за ней…

Я останавливаюсь с протянутой рукой.

Тихой.

Сейчас почти полдень, а значит, Лут и прилегающие к нему улицы должны кишеть ругающимися торговцами и визжащими детьми, в то время как трущобы полны красок и суеты.

Что-то не так…

Дверь вздрагивает, что-то — кто-то — ударяет в нее снаружи. Я отпрыгиваю назад, окидывая взглядом комнату. Я подумываю о том, чтобы спуститься по потайной лестнице в комнату, где проходили собрания Сопротивления, но от одной мысли о том, что меня могут загнать туда, меня начинает тошнить. Тогда я бросаю взгляд на камин и раздраженно вздыхаю, несмотря на свое нынешнее положение.

Как я всегда оказываюсь в дымоходе?