Читаем Без права на... (СИ) онлайн бесплатно

© Ермолаев Николай Анатольевич 2008 г.

Наш тюремный «воронок» плавно покачивается на ухабах городских улиц. Едет он в Шафиево, в городской ИВС, так что здесь полно людей, ожидающих суда. Тревожные, мрачные подавленные лица, пустая бравада типа «а мне всё нипочём», все смешалось в этой железной коробке. И только я спокоен – не будет больше суда, не будет опостылевшей тюрьмы – я еду лечится в спецстационар психиатрической больницы и «воронок» должен по дороге завести меня на улицу Владивостокскую, где находится приёмное отделение. Само слово «больница» внушает мне успокоение, и я жду, не дождусь, когда же мои тюремные приключения закончатся.

- Кузнецов, на выход! – кричит конвойный, и отпирает решетку «воронка». В сопровождении тюремного психиатра я выхожу из железной коробки на белый свет.

После всей камерной серости и однообразия я оказываюсь в больничном дворике сплошь покрытым цветочными клумбами. В лазоревом небе стаями носятся ласточки, в небольшом удалении розовеют в лучах восходящего солнца белые больничные корпуса. На территории удивительно тихо и пусто, только где-то вдалеке видна фигура человека в белом халате, спешащего по своим делам.

Психиатр показывает мне на старинное красное здание в псевдорусском стиле и, не обращая на меня ни малейшего внимания, идёт туда. Я следую за ним. Впервые за много месяцев нет никакого конвоя, никаких собак, рвущихся с поводков – всё на полном доверии. Срок содержания в спецстационаре (в дальнейшем СС) определяется в полугодие, по словам моего адвоката, если же мне в голову придёт совершить побег, мне придётся после неизбежной поимки ехать в страшную Казанскую больницу, и ехать уже на долгие годы.

Мы заходим через черный вход в приёмный покой больницы. На стенах висят картины, на скамейках и диванах вдоль стен сидят обычные вольные люди, ожидающие прихода врачей. Я не вписываюсь в эту среду со своей обритой головой и огромным тюремным «баулом» тюремный психиатр велит мне ждать и … уходит, оставляя меня совершенно одного. Конечно, на одной из скамей возвышается огромная туша санитара, который посматривает на меня своими маленькими свиными глазками, но решись я тогда бежать, и этот человек-гора остался бы далеко позади. Но в то время эти мысли не посещали мою голову – я совершенно серьезно считал, что проведу в больнице какие-то полгода и с чистой совестью пойду домой, но жизнь и здесь расставила свои жёсткие коррективы.

Я занимаю место у большого окна без всякого признака решеток и смотрю на узкую Владивостокскую улицу, где время от времени проносятся автомобили и шествуют такие самочки, которые мне и не снились во время моего полугодового тюремного воздержания.

Стучу по стеклу – странный звук – видимо стекло бронированное, значит всё-таки доверяй, но проверяй.

В больничном холле возникает оживление – пришли врачи. Девушка в короткой юбке уговаривает старика с безумно-мутным взглядом.

- Полежишь, отдохнёшь, дедушка. Там ведь у тебя друзья, на гитаре сыграют, песни споют, я к тебе ходить буду.

Какие там песни. Старик в полнейшем замешательстве разглядывает стены и людей – он уже был ТАМ, и знает, какие там песни.

- Кузнецов, подойдите в регистратуру! – Я оставляю баул и иду в небольшую комнатенку, где женщина – врач с серьезным видом вносит данные моего паспорта в компьютер.

- В двадцать девятое (отделение) – слышу я её голос, обращённый к толстухе, пишущей что-то в журнале.

- Вы у нас впервые? – это уже мне.

- Да, и надеюсь первый и последний раз.

- Не зарекайтесь. Вы поедете в Ново-Николаевку, в отделение специализированного типа. Жалобы на здоровье есть?

- Здоров, как бык. А на сколько я поеду в ваш специализированный тип?

- Минимум месяц. – Ложь, какая ложь! Только впоследствии я понял, что вся психиатрия полна лжи – больные врут врачам, врачи лгут больным, а тогда… тогда я был ещё очень зелёным.

Меня переодевают в новенькую больничную пижаму, тщательно описывают вещи из моего баула (впоследствии, после того, как я отбыл в СС отделении шесть лет, мои хлопчатобумажные вещи сгнили прямо на складе, а шерстяные съела моль, и только спортивные костюмы сохранились, покрывшись толстой коркой плесени).

Собрав с меня последние анализы, мне снова предлагают подождать в холле. Ждали курьерскую буханку с Ново-Николаевки, чтобы увести меня в место, на шесть лет ставшее для меня домом.

Я начал вспоминать. На подъезде к Уфе находится заброшенный богом и людьми посёлок, окруженный со всех сторон нефтеперерабатывающими заводами. Экология хуже Чернобыльской. Давно жители поселка эвакуированы в другие районы Уфы и только виднеются с трассы Уфа – Бирск двухэтажные хрущобы, чернеющие глазницами выбитых окон. Значит где-то там, в глубине этого посёлка и находится то место, где мне предстоит то ли отбывать наказание, то ли принимать лечение, то ли сочетать эти две не сочетаемые вещи.

Буханка подъезжает только к двум часам дня. Со мной едут двое больных, но они мне не ровня. Их везут в обычное психиатрическое отделение полечиться – то ли от мании величия, то ли еще от чего, но разговор у них идет о богах и героях, которых они без зазрения совести с собой сравнивают.

Не обращая внимания на их трёп, я прильнул к окошку и жадным взором осматриваю виды Уфы, смотрю на потерянную мною гражданскую жизнь. Знай я тогда, сколько еще лет я всего этого не увижу, я смотрел бы еще зорче, впитывал бы в себя эти городские пейзажи, как губка.

Проехав километров двадцать от Уфы, мы заехали в Ново-Николаевку. Пейзаж поселка напоминал блокадный Ленинград после сильной бомбежки – дома полуобвалились, крыш практически нигде нет, стекол и рам нет вообще, и только из одного оконного проема торчит ржавая труба буржуйки и небритая бомжиная рожа.

За поселком, окруженный высоким забором и находится филиал Уфимской психиатрической больницы. Опять, проехав КП, мы попали на территорию, явно не обделенную вниманием людей – те же деревья, те же клумбы с цветами, как и на Владивостокской, то же тотальное отсутствие людей. Три трехэтажных корпуса общих отделений сталинской постройки аккуратно окрашены в темно-красный, кирпичный цвет. Но нам ехать дальше.

Наша буханка проезжает мимо гаражей и ангаров и останавливается возле еще одного КП. Здесь, за высоким забором, за колючей проволокой и находится «спец» - пятый корпус, в котором находятся три СС отделения. Четырехэтажное здание из серого силикатного кирпича выглядит так, словно никогда не подвергалось ремонту. Издалека видны ржавые решетки, гнилые рамы и посыпавшиеся со стен кирпичи.

Меня ведут по зарешеченной лестнице наверх, моя судьба оказаться на четвертом этаже этого «санатория».

Отделение состоит из узкого длиннейшего коридора, лишь кое-где освещенного редкими лампочками, разгороженного посередине решеткой. По обеим сторонам коридора находятся палаты, они тоже за решетчатыми дверьми.

Тут же меня переодевают в старую-престарую, латанную-перелатанную пижаму и заводят в палату. Яблоку негде упасть!

В палате пять на четыре метра находятся семь двухметровых кроватей, или, говоря по-другому коек. На койках пять человек – один спит, другой поплевывает в потолок, а трое находятся на ВЯЗКАХ. «На вязках» - это когда ваши лодыжки и запястья плотно примотаны толстой многослойной матерчатой лентой к каркасу кровати, а плечи и голову приматывают таким же образом к ножкам койки. Пошевелиться невозможно, почесаться или что-нибудь подобное тоже.

В нос бьет запах застарелой мочи и хлорки, больные, лежащие на вязках несут такую ахинею, что и не понять и не запомнить.

- Здоровенько, пацаны! – это говорю я, обращаясь к больным, лежащим в палате.

- Здорово! – один слабый голос отвечает мне из левого. Лежащий в правом крепко спит, а остальные продолжают лепетать нелепицу.

Я прохожу к своей койке – она на самом паскудном месте – возле входной двери, захлопнутой на замок, но ложиться мне не охота.

Охота курить, да спички и сигареты у меня отобрали на входе в отделение.

Беру книгу, лежащую на подоконнике. Это «Всадник без головы» Майна Рида, ее я читал когда-то в детстве, но эту читать невозможно – в ней отсутствует больше половины страниц, вырванных в случайном порядке. Видимо эта книга используется населением палаты на туалет, и используется достаточно давно. От нечего делать подхожу к лежащему в левом углу и завязываю разговор. Сообщаю свою статью, сколько и где провел время в тюрьме, короче сообщаю о себе сведения, которые принято сообщать в местах заключения. Аккуратно интересуюсь, а за что он попал сюда. Максим, а так звали моего собеседника, без всякого зазрения совести начинает рассказывать о себе и что именно он натворил. От удивления моя нижняя челюсть отваливается чуть ли не до пола и складывается ощущение, что волосы у меня на голове зашевелились.

Максим – куроеб. Да, да, случай свел меня с зоофилом такого направления, что не поверишь, если сам не увидишь. Максим был регулярным клиентом «психушек» в течение целого ряда лет. После каждой выписки он заходит дома в курятник, выбирает (цитирую) «самую красивую курицу» (интересно, по каким признакам) и совокупляется с ней, держа руками за крылья. Курица, естественно, отдает после этого богу душу и Максим выкидывает ее тельце в близлежайший пруд. Куры уже знают своего мучителя при входе его в сарай и стараются всеми силами убежать, чтобы не разделить участь своих подружек.

Когда родители замечают пропажу кур, Максима снова закрывают в психиатрическую клинику месяца на три-четыре, после чего он выходит и все случается снова.

Так бы Максим и катался по отделениям общего типа, да вот незадача – его отец, устав от проказ сына просто перерубил всех кур вместе с петухом, и Максиму пришлось начать залазить в курятник к соседям.

На пятой курице он и попался. Соседи написали заявление в милицию и Максима закрыли в СС стационар на неопределенный срок. Здесь Максиму не плохо, да вот беда – очень не хватает его любимых кур.

Только потом я узнал, что зоофилия распространена среди дефективных больных. Так встречались мне любители свиней и собак, ишаков и даже маленьких котят, у которых очень шершавые язычки. Один козоеб (любитель коз) везде водил за собой козу на веревке, и, по надобности, привязывал ее плотно к забору, чтобы бедное животное не убежало во время полового акта. Другой, для этой же цели использовал высокие резиновые сапоги в широкие раструбы, которых опускал козу задними копытами – тоже, чтобы не смогла убежать. Тогда это все было слишком дико для меня, но впоследствии я весело интересовался у очередного, и не скрывающего своей приверженности зоофила:

- Кто лучше – ишак или ишачка?

- Ишачка! – потешно выгнув шею, ответствовал мне любитель животных.

Все еще офигевая я отхожу от Максима и ложусь на свою койку – благо идет тихий час и все отделение спит, залажу под одеяло и чтоб хоть как-то отвлечься от сказанного куроебом, от горячечного бреда лежащих на вязках больных, начинаю вспоминать свое преступление. Вспоминать, как это было…

Тогда я учился в Уфимском авиационном институте на третьем курсе и усиленно занимался тремя вещами – учебой, телевизором и девушкой Катей. На все три вещи мне тотально не хватало времени. У меня перемешивались в голове сопромат с матанализом, Катины капризы и коробки конфет, которые я дарил ей каждый день. Только поздно ночью я включал телевизор и отдыхал перед его экраном, сонно посматривая очередной фильм про маньяков или какую-нибудь старую фантастическую сагу.

С какого-то момента я понял, что в перерывах на рекламу мое внимание заостряется, и я с удовольствием разглядываю ролики с какими-то «Фантами», «Пепси» и прочими «Сникерсами». Время шло, но мое отношение к рекламе не менялось. Даже днем, в тиши институтской аудитории я пытался насвистывать какой-то мотивчик из рекламы, а перед глазами пузырились бутылки с напитком.

Но все началось, когда «Sprite» начал рекламную акцию – на крышках от баллонов, с внутренней стороны находилось множество призов, а главный приз – путешествие на двоих в Испанию. Я так начал представлять себя и Катеньку на пляжах Андалузии, что сознание мое совершенно помутилось. После учебы я покупал бутылку-другую «Спрайта» и с надеждой отворачивал крышку – там было пусто. Содержимое бутылки мне приходилось выпивать, но впоследствии я просто выливал довольно неприятный напиток, или, отвернув крышку, просто выкидывал бутылку в мусорный контейнер.

Кончилось это тем, что однажды, гуляя с Катей по вечерней Уфе, я машинально нес ей какую-то чушь о звездах, о цветах, о той же Андалузии, а сам глазами выхватывал месторасположение уличных холодильников, с которых торговали «Спрайтом». Я уже знал, что на ночь продавцы уходят, а холодильники запираются на крошечный символический замочек. За вечер я запомнил расположение пятнадцати холодильников и в моей голове дозрел один дерзкий план.

Часа в два ночи, вернувшись домой, я залез в кладовку и достал гвоздодер. Одевшись поскромнее, я вышел на улицы ночного города, готовый на все.

Первый холодильник я взял с хода. Кряк! И замочек отлетел в сторону. Откинув крышку, я начал по одной доставать бутылки и баллоны со «Спрайтом» и откручивать пробки. Бутылки, лишенные крышек я бросал тут же, возле холодильника. Редкие прохожие бросали на меня испуганные взгляды и быстрее проходили мимо. Распотрошив первый холодильник, я потерял всякий страх и направился ко второму, неся гвоздодер уже совершенно открыто. За вторым последовал третий, за третьим – четвертый и понеслась езда по кочкам!

Я бегал по городу, как маньяк, размахивая гвоздодером и вскрывая холодильники. Уже я слышал сирены милицейских автомобилей, но как-то успевал распотрошить холодильник и убежать в темноту. Процесс откручивания пробок дошел у меня до автоматизма, и я тратил на бутылку не более пары секунд.

Арестовали меня на двенадцатом холодильнике. Сотрудники милиции были в шоке – возле опустошенного холодильника я сидел прямо на асфальте, в луже газировки, вокруг валялась гора пустых баллонов.

Но я сиял. Я держал в руках крышку с путешествием в далекую и загадочную Андалузию, держал в руках свою мечту. Еще никогда человек не находился так близко от поставленной цели, как я в тот момент. С этой крышкой в руках меня и загрузили в ментовский «УАЗик».

В дурдоме подъем в шесть утра. Наблюдательные палаты выстраиваются в очередь перед сестринским кабинетом – получить каждому, у кого есть, по сигарете и строем направиться в туалет – справить естественную нужду и покурить. Мы идем вдоль длиннейшего коридора куда-то в конец, где тарахтит вытяжной вентилятор. Там, такого же размера, как и палаты, находится туалет. Помещение разделено на две половины – на одной находятся три «очка», на другой курят.

Наблюдательная палата курит молча, только несколько более-менее вменяемых больных обмениваются со мной стандартными фразами. Совсем нет ощущения, что я здесь новенький – ощущение такое, будто они знают меня много лет.