Читаем Без единого выстрела онлайн бесплатно

Просторный двухэтажный дом с мансардой мерно вздрагивал от подвала до конька крутой черепичной крыши в такт ритмичным ударам басовых барабанов. Под зеркальным потолком гостиной плавал густой табачный дым, подсвеченный ритмичными красно-сине-зелеными вспышками цветомузыкальной установки. На заставленном грязной посудой и бутылками столе, мерцая от недостатка кислорода, оплывали свечи. Их было десятка три — все, что нашлись в доме. В огромном, сложенном из красного кирпича камине полыхал огонь, хотя в комнате и без того было душно. Какой-то идиот с пьяным энтузиазмом натолкал в закопченную пасть камина столько дров, что мирное пламя домашнего очага напоминало лесной пожар.

Стол был сдвинут в сторону, чтобы освободить место для танцующих. Впрочем, танцевали всего несколько человек. Остальные давно разбрелись по углам и занялись куда более интересным делом, чем танцы. Повсюду — в глубоких гобеленовых креслах, на диване и даже на полу — миловались полуодетые парочки, постепенно выколупывая друг друга из тесных, пропахших вином и табаком тряпок, нащупывая, расстегивая и стаскивая их. Отблески пламени и разноцветные вспышки цветомузыки вырывали из полумрака то обнаженное длинное бедро, то чью-то упругую грудь, то запрокинутое назад пьяное лицо, искаженное гримасой истомы. То тут, то там размеренно вспыхивали красные огоньки сигарет, отражаясь в расширенных зрачках. Вечеринка была в самом разгаре, и Юрий Рогозин почувствовал, что пить ему больше не следует. Среди этого бардака хоть кто-нибудь должен оставаться относительно трезвым, чтобы сберечь дом от полного уничтожения. В конце концов, если эта банда придурков спалит дачу, ответ перед отцом придется держать не Пушкину, а ему, Юрию Рогозину.

— Все, — громко сказал Юрий, обращаясь к самому себе, — срочно трезвеем!

Он почувствовал, как напряглась, формируя звуки, гортань, но услышать себя сквозь рев и громыхание тяжелого металла так и не смог. Протрезветь ему тоже не удалось, и он решил обойти дом, чтобы слегка развеяться, а заодно и посмотреть, все ли в порядке.

С трудом выбравшись из скрипучего кресла-качалки, Рогозин встал, слегка пошатнулся, ловя ускользающее равновесие, и шагнул вперед, сразу же въехав ногой в шеренгу пустых бутылок, которые какой-то кретин выставил поперек прохода. Юрий выругался, чувствуя, как нехотя, словно деревянный, ворочается во рту язык, и на нетвердых ногах двинулся в обход стола. Перед глазами все плыло и прыгало, в голове гудело. Он увидел на ковре брошенный кем-то дымящийся окурок и с пьяной старательностью растер его подошвой белой кроссовки, с силой ввинтив табачные крошки и черный уголь в пушистый бежевый ворс.

Кто-то, покачиваясь, стоял у камина и, пьяно ухмыляясь, мочился прямо в огонь. Струя сверкала в отблесках пламени и шипела на раскаленных углях, распространяя облако вонючего пара. Рогозин нацелился было дать недоумку по шее, но подумал, что все к лучшему: по крайней мере, не будет пожара.

Какая-то сгорбленная фигура, тяжело мотая головой с растрепанными патлами и придерживая расстегнутые штаны, спотыкаясь и пошатываясь добрела до стола, перебрала бутылки и с пьяной размашистостью до краев наполнила водкой фужер, пролив половину на скатерть. Подняв фужер на уровень груди, человек повернулся к камину, и Рогозин увидел, что это Баландин. Нижняя губа у Баландина пьяно отвисла, обнажив плохие зубы, глаза смотрели в разные стороны. Заметив Рогозина, Баландин отсалютовал фужером, щедро расплескивая водку, и сделал приглашающий жест другой рукой. Для этого ему пришлось на секунду отпустить джинсы, и они немедленно съехали до колен, приоткрыв тощие волосатые ноги и цветастые «семейные» трусы. Однако всем, кто здесь был, как и самому Баландину, было глубоко наплевать на это.

Кривясь и морщась Баландин выглотал водку, сунул фужер на стол и только после этого подтянул съехавшие штаны.

— Ништяк, Юрик! — проорал он, перекрикивая музыку. — Штатная тусовка! Отрыв по полной программе! А ты чего один бродишь? Или ты уже?..

— Что — уже? — не понял Рогозин.

Вместо ответа Баландин сделал недвусмысленное движение тазом, держась обеими руками за пояс сползающих штанов. По его виду было ясно, что он-то как раз «уже», причем, возможно, не один раз. Рогозин почувствовал, как его охватывает привычная черная зависть, и попытался взять себя в руки.

Баландину он завидовал всегда, с самого раннего детства, хотя, по идее, все должно было быть наоборот.

Игорь Баландин рос без отца и никогда не отличался ни красотой, ни умом, ни умением стильно одеваться. Мать Баландина работала на каком-то заводе на другом конце Москвы, так что со своим чадом виделась только по вечерам. Чадо, как и полагается в подобных условиях, росло двоечником и хулиганом — что называется, оторви да выбрось. Семья Рогозиных жила в одном подъезде с Баландиными.

Маленький Юра Рогозин, с четырех лет против собственной воли посещавший изостудию, а с шести — еще и музыкальную школу, люто завидовал Баланде, который днями слонялся по двору, задирая мальчишек и дергая за косы девчонок. Баланда был во дворе королем, а Юрик Рогозин — обыкновенным гогочкой, которому каждый раз попадало за испачканную рубашку и которого загоняли домой с первыми тактами музыкальной заставки программы «Спокойной ночи, малыши!». Всякий раз, проходя по двору с нотной папкой под мышкой, Юра стыдливо отводил глаза от знакомой растрепанной фигуры Баландина, который, поплевывая и болтая ногами, сидел на крыше металлического гаража и грыз подсолнухи или краденые зеленые яблоки. У Юры Рогозина было все, что полагается иметь мальчику из благополучной и обеспеченной семьи: красивая одежда, новенький велосипед и сколько угодно дефицитной жевательной резинки, но он завидовал Баландину, который обладал полной свободой. Кроме того, у Баланды были твердые кулаки, с помощью которых он мог в любой момент взять все, что ему требовалось: велосипед, жвачку и даже электрический маузер фирмы «Страуме» с лампочкой в стволе и трещоткой внутри корпуса, которым так гордился Юрик Рогозин. Не раз и не два юный Рогозин прибегал домой в слезах и с расквашенным носом, прежде чем понял, что с Баландой лучше делиться заранее, не дожидаясь начала военных действий.

Как-то незаметно их отношения потеплели и со временем превратились в настоящую дружбу. Рогозин много читал, и Баланда с горящими от возбуждения глазами слушал в его пересказе будоражащие мальчишечью душу истории Майн Рида и Дюма. В знак благодарности он научил Рогозина курить, сплевывать сквозь зубы и метко стрелять из рогатки по жирным и ленивым московским голубям. Баланда впервые дал Рогозину попробовать портвейн, и именно от него Юра узнал значение некоторых слов и выражений, которыми пользовался его отец, когда думал, что сын его не слышит.

Потом Рогозина-старшего перевели из райкома в ЦК, и семья сменила квартиру на более просторную и расположенную поближе к центру. Приятели стали видеться реже. Баландин с грехом пополам закончил восемь классов и поступил в строительное ПТУ, после которого пошел ишачить каменщиком в стройбате — военной кафедры в его ПТУ не было. Юрий Рогозин по окончании школы получил золотую медаль и через полтора месяца уже был студентом МГИМО, сознательно не заметив усилий, которые приложил к этому его отец.

Последний раз они виделись два года назад — как раз в тот день, когда Баланда получил повестку из военкомата, а Юрий готовился к сдаче первой в своей жизни летней сессии.

Писем они друг другу не писали, полагая это занятие пустой тратой времени, но, случайно столкнувшись на улице, не скрывали радости. Баланда щеголял в ушитой до немыслимого облегания парадной форме. Сапоги у него были любовно обработаны — голенища собраны гармошкой, высоченный каблук стопочкой, — а на кителе пестрело и сверкало такое количество непонятных значков, самодельных медалей, нашивок и сплетенных из бельевой веревки аксельбантов, что рядовой запаса Баландин больше напоминал генерала из какой-нибудь банановой республики, чем отечественного дембеля. Оказалось, что в Москве он первый день и ищет, по его выражению, «где бы вмазать».

Юрий сказал, что с этим проблем нет. Его родители вторую неделю грелись на пляжах Средиземноморья, так что и квартира, и дача остались в его полном распоряжении.

«Клево, — живо отреагировал Баландин. — Только я буду не один». Рогозин в ответ только пожал плечами: какая разница? Чем больше компания, тем веселее. Однокурсников из МГИМО он приглашать не стал: Баланда со своими приятелями не вписывался в компанию надутых интеллектуалов, с которыми учился Юрий.

Баланда притащил с собой человек пятнадцать, и все они сразу же почувствовали себя на даче бывшего инструктора ЦК КПСС Рогозина как дома, быстро перестав обращать внимание на Юрия, который предоставил им кров и закуску.

— Так ты чего, а? — справившись с непослушной «молнией», пристал к нему Баландин. — Неужто до сих пор не оприходовался?

— Да как-то… — пробормотал Рогозин.

— Чего? — проорал Баландин. — Ты ори громче, не слышно же ни хрена! Я не понял, ты трахался или нет?

— Нет! — гаркнул Рогозин, и в этот момент музыка смолкла.

В наступившей тишине стали слышны сосущие и чмокающие звуки, доносившиеся со всех углов комнаты. Кто-то принялся возиться с магнитофоном, поминутно с грохотом рассыпая кассеты.

— Музон давай! — крикнул кто-то.

— А что так? — с трудом ворочая языком, поинтересовался Баландин. Смотри, какие телки… Я специально их побольше привез… чтобы выбор был. Ты давай, братан, не теряйся.

Он снова перебрал горлышки стоявших на столе бутылок, вяло махнул рукой и, пошатываясь, удалился в темноту, откуда сразу же послышался женский визг и пьяное похохатывание. Потом снова загрохотала музыка, начисто заглушив все остальные звуки. Рогозин неопределенно повертел в воздухе растопыренной ладонью и зачем-то полез на второй этаж по винтовой лестнице.

Здесь была родительская спальня. Остановившись на верхней ступеньке лестницы, Юрий задрал голову и посмотрел на свое отражение в зеркальном потолке. То, что его старики устроили в своей спальне такой потолок, уже перестало его удивлять и шокировать. В конце концов, они тоже живые люди и иногда нуждаются в том, чтобы как следует оттянуться. А когда человеку за пятьдесят, для этого приходится все больше напрягать воображение.

Он осмотрелся и понял, что не один. На широченной родительской кровати, сбивая стеганое покрывало, возилась голая парочка. Музыка была слышна и здесь, но не так громко, и Рогозин без труда различал среди громыхающих аккордов преувеличенно страстные стоны и вскрикивания худосочной брюнетки, оседлавшей распростертого усатого блондина, одетого в одни дырявые носки. «Все покрывало запачкают», — подумал Юрий, но тут же махнул рукой: изменить что бы то ни было он теперь все равно не мог. Пусть пачкают, черт с ними. Не напрасно же папашка установил на даче стиральную машину-автомат — как чувствовал, ей-богу…

В глубоком кожаном кресле, кряхтя и похрюкивая, раскинулся еще один приятель Баландина. Лица его Юрий не видел, но из-под спущенных до самых щиколоток штанов выглядывали острые носы рыжих ковбойских сапог.

Обладателя сапог звали не то Владиком, не то Костиком — Юрий не запомнил. «Да плевать, как его зовут, — с завистью подумал он. — Зато как устроился!»

Владик (или Костик) устроился действительно неплохо. На каждом подлокотнике занятого им кресла сидело по полураздетой девице, и обе наперебой ласкали своего партнера, временами переключаясь друг на друга. Некоторое время Юрий с растущим интересом наблюдал за этой сценой. Потом он заметил, что стоит с отвисшей челюстью, сердито захлопнул рот, вздохнул и повернулся, чтобы уйти. Спустившись на две ступеньки, он вдруг остановился, обернулся и долгим взглядом посмотрел на компанию в кресле.

Юрию Рогозину был двадцать один год, но он до сих пор не встречался с девушками. Он не мог понять, что ему мешает, но что-то, несомненно, мешало: девушек он побаивался, и они платили ему тем же, старательно обходя стороной. Не раз, глядя в зеркало, он задавался вопросом, какого дьявола им нужно. Внешность, казалось бы, без патологий, ростом тоже не обижен, деньги есть, одет, как картинка из модного журнала… Так какого черта?

Он смотрел на группу в кресле, чувствуя растущее возбуждение. А что, собственно, такого? Почему хозяин дома должен бродить среди совокупляющихся гостей, как какое-то привидение? Чем он хуже остальных? Чем он хуже этого Владика… или Костика? Да ничем! А если как следует разобраться, то и лучше. А эти девчонки насели на него, как мухи на дерьмо, и облизывают… Кто они — малярши, вагоновожатые?

Должны почитать за счастье, если студент третьего курса МГИМО обратит на них внимание. И потом, зачем этому Владику или Костику сразу две? Он же так набрался, что и с одной, наверное, не справится. Вот подойти сейчас к ним, взять одну за руку… вон ту, со светлыми волосами, которая в колготках и без лифчика… взять за руку и сказать: «Пойдем». Что, не пойдет? Пойдет, как миленькая! Она чего хочет? Правильно, мужика! А я кто? Мужик! Ну так в чем же дело?

Он еще раз проверил цепь своих рассуждений и не нашел в ней ни одного слабого звена. Стараясь ступать твердо, Юрий подошел к креслу и, не давая себе времени на раздумья, взял блондинку за плечо. Плечо оказалось неожиданно прохладное, гладкое и упругое.

Блондинка прервала свое увлекательное занятие и обернулась, резким движением отбросив назад рассыпавшиеся по лицу волосы. Лицо у нее оказалось красивое, хотя и немного грубоватое. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что цвет ее волос имеет очень мало общего с тем оттенком, который был у них от природы. Глаза и губы девушки влажно поблескивали, щеки раскраснелись, на подбородке темнел мазок губной помады.

— Че надо? — без предисловий поинтересовалась она.

Ее подруга, воспользовавшись случаем, распласталась на Владике (или Костике), так что тот даже не заметил появления Рогозина.

— Пойдем, — сказал блондинке Юрий. — Они тут без нас разберутся.

Обнаженная грудь девушки притягивала его взгляд как магнитом. Он протянул руку и накрыл ладонью твердый розовый сосок. Блондинка отпрянула, едва не свалившись с подлокотника, и с треском ударила Юрия по запястью.

— Отвали, козел! — пьяным голосом выкрикнула она. — Ишь, чего удумал! Ты кто такой, чтобы меня лапать? И не пяль свои пьяные зенки, извращенец!

Рогозин вздрогнул и отшатнулся. Это было как оплеуха, тем более, что последнее бездумно брошенное блондинкой слово угодило в точку: в своих фантазиях Юрий Рогозин заходил очень далеко — гораздо дальше, чем мог рассчитывать в реальной жизни.

— Слышь, ты, как тебя, — продолжала блондинка, возвращаясь к своему прерванному занятию и глядя на Юрия через плечо, — принеси лучше выпить, а то мне не дотянуться.