Читаем Берег тысячи зеркал (СИ) онлайн бесплатно

Осень 2019 года

Сотовый вибрирует на прикроватной тумбе, вызывая испуг. Открыв глаза, вздрагиваю, как от удара в спину. Немедленно поднимаюсь, схватив телефон с такой дрожью, что он едва не ускользает из рук.

— Да, Евгений Владимирович? Да. Я вас слушаю.

— Прости, Вера.

Всего два слова звучат в ответ. Ничтожных два слова, как попытка извиниться, даже будучи невиновным. Он сделал все, что мог. Сделал невозможное, то, во что я даже не верила. Однако же, вернуть его не сумел. Никто не сможет. Схватившись за край подоконника, сжимаю его с такой силой, чтобы ощутить боль. Настоящую боль, физическую, и прийти в себя.

— Терапия не дала результатов. Мы привезли Алексея обратно в реабилитационный центр. Можешь приехать к нему, если хочешь. Но надежды больше нет, Вера. Прости, что не оправдал ваших с отцом ожиданий. Я сделал все, что мог, но мозговую активность вернуть полностью не выйдет. Он перестал реагировать на лечение.

Слова врача звучат в голове, как шум. Он трещит, с диким писком, и мешает думать. Нельзя вернуть, значит? Тогда что же мне делать? Это ведь последняя надежда. Это была последняя надежда.

— А в Израиле? — быстро спрашиваю сбивчивым тоном, будто истеричка, хватаюсь за все варианты, которые появляются в мыслях, как вспышки. — В Штатах? Хоть где-то его же должны поднять на ноги. Он ведь дышит, он помнит меня. Он почти произнес мое имя.

Зарычав сквозь слезы от бессилия, ощущаю, как обращаюсь в пылающий факел. Хочу услышать, что надежда есть. Хочу, чтобы этот проклятый старик признал, что он ошибается. Что есть не просто надежда, есть настоящий шанс. Но этого не происходит.

Евгений Владимирович молчит, вероятно, пытаясь не провоцировать мою истерику. Он ждет, когда я умолкаю, и лишь следом продолжает:

— Это ничего не даст, Вера. Ты и сама понимаешь. Мы провели два десятка операций. Фактически сложили ему все кости, вывели из комы, но он не в состоянии не просто встать на ноги, Вера. Алексей полностью парализован, не может говорить, а часть воспоминаний стирается циклически сразу после того, как он просыпается утром. Видит бог, я сделал все что мог, и счастье, что он вообще вышел из комы. Но… это все, что может медицина на данный момент. Куда бы ты его не повезла. Какие бы деньги не заплатила. Это не поможет никак. Он год пробыл в коме, а второй в фактически вегетативном состоянии. Ты должна понять и… отпустить его, Вера. Это уже не твой муж.

Пока врач говорит, я натягиваюсь, как струна. Чувствую только, как по щеке стекает слеза. За ней, вторая, проделывая в коже воронку, как живой порез. Да, мне бы истечь кровью по капле. Зачем, тогда все это? В чем смысл? Почему мы поженились, а я полюбила его? Почему именно я? И за что это ему? Пальцы медленно разжимаются и отпускают подоконник. За окном вовсе не ливень, не громыхают молнии, не разрушается реальность. Она трещит по швам вокруг. Внутри сворачивается, как воронка, а снаружи обрывает тело, как холст картины. Кусок за куском, от меня отпадают части. Кусок за куском… Я чувствую себя бумагой, которую рвут в клочья, как реальность. Но ведь за окном она целая. Тогда почему? Почему там, внизу, на детской площадке играет семья? Почему им можно, а нам нельзя? Почему их реальность целая, а моя — нет?

— Спасибо, Евгений Владимирович, — тихо отвечаю.

Врач что-то быстро говорит, но сотовый в руке опущен вниз, а я смотрю сквозь окна на цельную реальность. Там светит солнце, гуляют люди. Они живут полной жизнью, ходят на скучную работу, и возвращаются домой целыми и невредимыми. Хочу вернуть время вспять. Можно его вернуть в тот день, когда он уехал на проклятые летные учения? Я ведь просила его, словно чувствовала, а он все равно ушел.

Небо не отпускает. Оно безжалостно забирает самое дорогое. Без сожалений лишает всего, если ты смеешь перечить ему. Смеешь красть то, что небеса выбрали себе, эгоистично считая, что оно стало твоим. Так случилось и со мной. Небо забрало у меня все. Оно, сперва, дало крылья Лешке, а когда он посмел от них отказаться, не просто сломало их. Небо убило его, наказав навсегда.

Бросаю сотовый на кровать, которая помнит моего мужчину живым. На ней заправлены те же простыни, но вот уже два года, они холодные, как саван в могиле. Моей могиле. В ней я, как в склепе, жила все это время с надеждой снова ожить. Смогу ли я смириться с реальностью? Не знаю, не представляю, и не понимаю, как быть дальше. Нет ничего вокруг. Все исчезло, посерело, выцвело, как старый холст картины.

Вхожу в ванную комнату, а встав у зеркала, открываю шкафчик. В нем лежат нетронутыми его вещи: бритва, несколько съемных станков, пена для бритья, какой-то дурацкий лосьон. Взгляд цепляется за ножницы. Они блестят в свете ламп и манят. Медленно обхватываю холодный металл пальцами, и достаю их. Помню, я стригла месяц назад Лешку именно ими. Зачем забрала домой? Наверное, для того, чтобы поступить со своими волосами так же.

Перевожу взгляд на отражение в зеркале, плавно провожу второй рукой вдоль густых пшеничных прядей. Волосы на ощупь пушистые и приятные. Они слишком длинные, и слишком красивые. Не для кого им быть такими. Нет больше в них смысла. Зачем?

Резким движением сталь смыкается вокруг первой пряди, а пальцы безжалостно сжимаются. Стискиваю зубы, чтобы сдержать слезы, но они все равно текут. Проклятые, бесполезные ручьи, не смогут вернуть ничего. Им не поднять его на ноги. Как и эта красота не заставит его снова прикоснуться ко мне.

Я сделала все для него. Жила в палатах, переезжала из одной больницы в другую, но видимо зря. Злость от понимания, что ничего не могу сделать, накрывает жаркой волной. Рука сжимает сталь крепче, на пол падают новые густые пряди, а я застываю. Замираю, удовлетворенно смотря на свое отражение. Короткое каре, оказывается, мне тоже идет. Что же искромсать еще? Что сделать, чтобы боль, которая внутри, вырвалась, наконец, наружу? Не знаю, потому и опускаю руку с ножницами.

Нужно ехать в больницу…

Лето 2020 года.

"Всегда пугали люди, способные воспринимать только атрофированные эмоции. Способные питаться только ими, не в состоянии увидеть за своей глупостью, инфантильную попытку найти смысл в отношениях, подобных мазохизму. Нельзя любить "вопреки", "почему-то", "за что-то". Ты либо любишь человека, и ты с ним до конца. Либо ты лицемер, и все, чего хочешь, чтобы любили тебя.

Я лицемер, мама. Я захотела, чтобы он любил меня. Любил меня одну, забыл про небо, и бросил все, чтобы остаться на земле. В этом и заключалось собственное лицемерие. Я не заметила, как пожелала остаться на его небесах.

Но ему больше не подняться туда, мама. Никогда не показать мне горизонт за облаками, иллюзии света, игру солнечных лучей. Инфантильность ушла, а за ней пришла реальность. Однажды, я прочла невозможно жестокую книгу. Автор утверждал, что она о любви, и я поверила ему. Попробовав на вкус ту жесткость, прочитав о ней, я уверовала, что героиня не просто сильная женщина. Я решила, что она совершила подвиг ради любви.

Сейчас, я понимаю, что прочла чушь. Наивную сказку, о том, что можно исцелить любовью все, и даже чудовище. Да, мама, я, прочла все твои романы. Но теперь я им не верю, потому что мне больно. Дико больно, что моя любовь, реальная любовь, не способна совершить такое чудо с самым верным и любящим мужчиной. Он смотрит на меня живыми глазами, а я вижу… его боль. Жизнь — не выдумка, а я навсегда запретила себе читать.

Теперь я этого не делаю. Я не смотрю фильмы, не слушаю музыку. Все причиняет боль. Все серое и бесцветное.

Все пустое… Все суррогат, мама. Ты тоже бросила меня, мама. Но тебе я могу писать, а ему мои письма незачем. Его нет. Он не понимает, кто он, не знает где он, и просто смотрит в одну точку перед собой.

Мне страшно, мама. Мне страшно осознавать, что наступают моменты, когда я молюсь, чтобы ты пришла за ним. Забрала его, и он, наконец, прекратил эти мучения. Он достоин места на небесах. Достоин вернуться туда, откуда я его эгоистично заставила уйти. Вынудила бросить небо, а оно не запоздало с наказанием. Ненавижу себя за подобные мысли. Ненавижу, но и жить так больше не могу.

Должна ли я… Господи, я даже написать это не могу. Мама, почему тебя нет рядом? Ты ответила бы мне".

Рука замирает над строками. Не знаю, чего боюсь больше: того, что пишу двадцать лет письма на тот свет, и говорю с призраком матери, или того, что однажды, в такого же призрака превратится Леша. Тогда мне придется заводить два дневника. Кажется, я схожу с ума.

Закрываю блокнот, а отставив его на стопку книг, встаю из-за стола. Осматривая родные стены, чувствую, что я дома, но слишком далеко от Леши. Нет, тревога уже не так сжимает в груди. Я смирилась с тем, что ничего не изменить. Наверное, потому решилась приехать к папе не свой день рождения. Сколько их было в этих стенах? Наверное, все их я встретила здесь до встречи с Лешкой. А когда отпраздновала двадцати семилетие с ним, оно стало последним днем рождения, которое я отмечала. Потом все исчезло, как и мы.

Выдыхаю, пытаясь собраться с мыслями. Отец не позвал бы меня к себе, не будь это срочно. Он уже два года живет здесь, решительно отказавшись от профессорской квартиры в центре Киева.

— Да, Вадим. Конечно, она согласится. Проходи.

Расслышав стук дверей и папин голос, я быстрее спускаюсь вниз, у лестницы встречая заинтересованный взгляд смутно знакомого мужчины. На нем обычный костюм, я бы сказала, купленный еще в девяностых, и простой плащ. На вид гостю примерно столько же, как и отцу. Возможно, они коллеги, и потому я помню этого человека.

Спустя мгновение, предположение подтверждается. Отец представляет гостя:

— Милая, возможно, ты помнишь моего давнего друга из института на Сахалине. Вадим Геннадьевич, вот уже пятнадцать лет работает в Париже, в Сорбонне.

— Вот почему вы показались знакомы, — немедленно отвечаю, с улыбкой кивая головой. — Я вас помню. Мы с отцом приезжали к вам после его экспедиции на Алтай. Вы же свекор Валерии?

— Да, это было слишком давно, Вера. Я рад снова видеть тебя. Ты выросла красивой девушкой, — Вадим Геннадьевич вновь осматривает меня, однако его взгляд потухает, как только встречается с папиным.

— Ну, что же мы стоим. Проходи, Вадим. Проходи, — отец пропускает гостя в дом, приглашая войти сразу в гостиную.

Повернув в сторону кухни и столовой, я на ходу решаю, чем угостить Вадима Геннадьевича. Торт так и стоит в холодильнике, а на столе не тронутой осталась бутылка с шампанским. Видимо, отец знал, что у нас будут гости. Взяв все с собой, захожу в гостиную, улавливая размеренный и спокойный разговор двух коллег. Папа шутит, рассказывая Вадиму Геннадьевичу о том, как вышел на пенсию. Их приглушенный смех успокаивает, и становится даже как-то легче. Будто я вернулась в то время, когда папа постоянно устраивал посиделки у нас в доме, приглашая половину кафедры на шашлыки, или просто на чай. Это были действительно незабываемые годы, о которых я уже мало что помню. Все унесла за собой трагедия Леши. Все исчезло и стерлось из памяти, будто она раскроила реальность пополам, заставив забыть.

— Доченька, присядь, — отец указывает на стул напротив, останавливая мои хлопоты у стола. — Вадим приехал не просто так. У него есть к тебе предложение.

Вскидываю брови в удивлении, не понимая, что могло понадобиться такому человеку от меня. Да, я закончила кафедру отца, получила геологическое образование, но не работала по специальности ни дня. Вернее, я могла бы работать, я любила свою профессию, но не успела. Ничего не успела, и с этим теперь остается только жить.

— Вера, я понимаю, что мое предложение несколько неудобно, в той ситуации, в которой ты находишься. — Он намекает на Алексея? Что происходит? — Дело в том, что я согласился помочь твоему отцу в просьбе вернуть тебя в профессию. Он уверен, что ты талантливый геолог, и можешь добиться большего…

— Простите, но об этом не может быть и речи, — пытаюсь тактично остановить мужчину, а сердце колотится, как бешеное.

Он хочет предложить мне жизнь, дать надежду, но я больше не хочу обманываться. У меня нет на это права.

Поднимаюсь, так же быстро вскинув руку со словами извинений:

— Простите, я должна ехать. Нужно успеть увидеться с мужем до вечернего обхода.

Разворачиваясь, я сбегаю, как трусиха. Вернее, пытаюсь, но меня останавливает холодный голос отца:

— Хватит. Остановись, Вера.

Его слова звучат холодно, резко, и жалят прямо в сердце. Я знаю, что ему больно видеть меня такой. Понимаю, что похоронила себя в тридцать, ради человека, который даже не понимает кто я. Лешка имени моего не знает, он букв не помнит, и не различает реальности. Папе это известно не хуже меня. Потому он и затеял эту встречу. Он хочет вырвать меня из рук иллюзии, в которой я поселилась, как в клетке. Хочет, чтобы я прекратила верить, что случится чудо, Алексей встанет на ноги, и я снова буду счастлива.

Папа трезво видит мир. Но это его мир, а мой уничтожен…

— Не проси меня отказаться от него. Это эгоизм, — стирая злые слезы с глаз, я поворачиваюсь к отцу. Вадим Геннадьевич вскидывает густые брови вверх, видимо понимая, что приехал зря. — Это предательство, папа. — Шепчу, пытаясь достучаться до него, но он внезапно выливает на меня ушат холодной воды.

— А я? Разве разрушить свою жизнь, на глазах отца — не предательство, Вера? Я, тогда, кто? Пустое место в твоей жизни? Я не для того растил тебя, не для того ждал твоего рождения, и не потому люблю тебя больше жизни, чтобы смотреть, как ты чахнешь у койки живого мертвеца.

— Папа, — вскрикиваю, расширив глаза от ужаса, но отец продолжает:

— Нет, выслушай меня, Вера, — он чеканит каждое слово так, чтобы я поняла его, чтобы, наконец, прислушалась. — Алексей мне как сын. Я был горд, что ты вышла замуж за военного. Я всем говорил, и продолжаю говорить, что мой зять лучший из всех, кого могла бы встретить и полюбить моя дочь. Но… он больше не с нами, Вера. Ты должна понять, что человек, за которым ты ухаживаешь больше не твой муж. Он прикован к больничной койке. Он не двигается совсем, не ест самостоятельно, не различает лиц и не помнит никого. Алексей почти мертв. И ты должна это признать, иначе погубишь свою жизнь, а она одна. Она одна, Вера. Больше такой не будет.

Испуг накрывает стремительно. Я хватаюсь за горло, а, не устояв на ногах, едва не падаю. Вадим Геннадьевич вскакивает со стула быстрее, чем отец успевает помочь. Мужчина приподнимает меня с пола, усаживая в кресло, а заглядывая в глаза, спрашивает:

— Вера? Вера, ты в порядке?

— Да, я в порядке. Я в порядке. Спасибо.

Папа опускается передо мной на корточки и шепчет: