Читаем Белый враг онлайн бесплатно
Сергей Григорьев
Белый враг
РАССКАЗ
I. Шторм в степи
Осень. Бурный ветер. Степь. Войска Врангеля отброшены к Черному морю, но еще бушует военная буря. Когда на Черном море шторм — в степи тоже гуляет на просторе бурный ветер. Он не в силах взволновать самое землю; но степь похожа своими пологими увалами на взволнованное море; на ее раздольи есть где разгуляться штормовому ветру; он здесь бед творит не меньше, чем на море. Разметывает очеретовые крыши хат, завертывает железные листы на зданиях, срывает вывески, ломает крылья ветряков, сваливает в логах деревья, ломает в садах яблони и продувает насквозь странников.
Вот такой ветер дул целый тот день, когда Серьга Линь и Ваньтя Репеёк, промаявшись в очереди за хлебом, с тяжелыми котомками за спиной возвращались из города в лагерь; взвод тельстроты[1]
стоял под городом в Садовой балке. Итти Линю и Репейку было против ветра. Согнувшись ему навстречу, засунув руки в рваные рукава курток, а голову вобравши в плечи, мальчишки шли упорным, медленным шагом вверх и вперед. Перешли железную дорогу. За насыпью ее на луговине, оплетенной колючей проволокой, подобно мачтам разбитого корабля на бурном море, качались четыре мачты радио… Ветер выл и гудел в оттяжках мачт и реях антенны, наигрывая на струнах, натянутых меж мачтами на высоте, тоскливую волчью песню… Мачты были высотою по сто метров.
— Гляди-ка! — сказал Репеёк, — сломает мачты. Давай поспорим, что сломает?
— Кто спорит, тот гроша не стоит, — сердито ответил Линь.
— А кто молчит, тот в навозе торчит. Что, боишься проспорить? Давай поспорим на миллиард? Сломает! Гляди — качает, как былинки…
— Что ж, что сломает. Мы линию поправили.
— Поправили? Тоже: «мы пахали»…
— А что ж!
— Чего ты делал-то?
— То же, что ты.
— Нет, ты скажи… чего ты делал?
— Отстань, Репей!
Они уж миновали поле радиостанции и пошли открытым местом в гору на изволок. Ветер перехватывал дыхание. Он нес соломинки, как стрелы, и они больно вонзались в лицо, царапая до крови. Итти стало труднее. Репеёк остановился и, обернувшись спиной к ветру, сказал:
— Я подожду, когда она упадет…
— Ну, что ж. Она нам вредная!.. Так ей и надо, — проворчал Линь, не поднимая головы: он видел под ногами, как на краю рытвины ветер треплет чернобыльник.
— Да ты хоть оглянися!
Линь накоротко оглянулся. Радиостанция ему показалась в вечерней мгле похожей на великанскую траву над пустырем: как трепал ветер сухие былинки на краю рытвины, — так же и стометровые мачты, сложенные в восемь ярусов каждая из трех восьми вершковых бревен[2]
. Дом радиостанции поставлен под мачтами в середине; он похож на игрушечные домики, окруженные сухими былинками, с окнами, освещенными изнутри огарком; такие домики продают осенним вечером на улицах Москвы. Окна радиостанции ярко светились, она работала…
Линь снова повернулся и пошел, крикнув Репейку:
— Идем! Хлеба-то ждут наши, небось.
Репеёк не ответил. Подставив спину ветру, он отдыхал, смотрел и ждал. Ветер набежал густым порывом. Репеёк вскрикнул, Одна из мачт радио беззвучно сломилась пополам, рухнула и потянула за собой другие. Они падали с легкостью соломинок, но когда одна из вершин, упала, загремев, на крышу дома станции, то крыша смялась тоже.
— Что, брат, проспорил? Видал?
— Я с тобой не спорил. Так её и надо. Проволочка-то она — вернее.
— Что отец, то и ты говоришь.
— А ты уж больно сам умный.
От устали и холода Линь и Репеёк «собачились», медленно поднимаясь в гору. На гребне начинался сад, здесь ветер был тише. Итти легче. Репеёк сказал:
— Да! Строили-строили, ставили-ставили. Сколько народу трудилось. А он разом дунул, и все в тартарары.
— То-то, а ты — давай поспорим, — обрадовался.
— Я не рад. А это верно твой отец-то: чего мы станем делать, если повсё таких настроят. Ни ямы рыть, ни столбы ставить, ни крюки ввертывать, ни проволоку вешать, — сколько народа останется без работы.
— Работа дураков любит — солидно промолвил Линь, — давай закурим.
Мальчишки в затишьи посидели на сухой траве. Ветер по низи волновал сухой ковыль.
Покурив, Линь с Репейком спустились в дол, где катилась шумная река ветра; мотались обломанные сучья яблонь, шуршала палая листва. Тропинкой Репеёк и Линь поднялись на скат, где меж кустов, у подножья высоких оголенных снизу сосен, чуть серело в сумерках пятно палатки. Навстречу мальчишкам выбежал, визжа и лая, взводный сторож — пес Балкан. Около палатки ветер напрасно старался раздуть огонь погасшего костра, вырывая из него и унося уголья.
Люди все были в палатке. Линь и Репеёк просунулись под застёгнутый полог. За ними юркнул в палатку и Балкан.
II. Пес без пайка
В палатке накурено, душно и угарно. Посредине на жаровне с горящими углями — закрытое крышкой конское ведро — пар из-под крышки струйкой, пахнет вареною картошкой. Висит на проволоке коптящий каганец…
— Где ж вы, чертенята, пропали? — сердито закричал на мальчишек Линьков отец, Бехтеев. Его окрик разбудил старика; поднявши с подстилки лохматую седую голову, он сказал:
— Принесли? Вставайте, хлопцы, хлеб делить… Зашуршала солома. Из углов палатки, зевая, кряхтя, почесываясь, сползлись к огню рабочие тельстроты, их было в палатке семнадцать человек; с Бехтеевым и мальчишками — двадцать.
— Вываливай буханки на доску. Ах вы, бисовы дети, обглодали угол… — бранился Бехтеев, — не утерпели!
— Она сама отвалилась, — сказал Репеёк про корку буханки с обломанным углом…
— Отвалилась да прямо тебе в рот…
— Дождались праздничка, — сказал Иван Сверчок, алчно поглядывая на хлеб, — по неделям хлеба не видим — свобода?
— Советская власть, а какая в ней сласть? За что боролись! — поддакнул Рыжий Чорт.
Бехтеев принялся резать хлеб, окуная широкий нож в ведро с водой: чтобы хлеб не приставал.
— Линь, раскладывай. Глаз у тебя верный…
Линь стал раскладывать куски на пайки, ровняя. Около самой доски улёгся пёс Балкан и, положивши голову на лапы, поводил носом, втягивая запах. Над доской сгрудились рабочие и тоже жадно вдыхали хлебный аромат…
— Скусней хлеба духов не бывает, — сказал Сверчок. — Ты что же это, Линь, на сколько порций разложил?
Линь, тыча пальцем в пайки, сосчитал:
— Раз, два, три… семнадцать… двадцать, двадцать один…
— А народу сколько?
— А про Балкана-то ты забыл?
— Ты чего это нас с собакой сравнял?
Рабочие зашумели…
— Опять свое. Сказано, Балкану паю нет. Чего еще? Пускай вокруг нас питается.
— Собака за то должна хозяина любить, что кров дает.
— Раскладывай на двадцать порций!. Только время уводишь…
Репеёк погладил Балкана. Балкан заколотил хвостом по земле и через нос вздохнул грустно с присвистом. Линь перекладывает хлеб на двадцать порций. Его поправляют с разных сторон.
— Крошки-то на землю не сори!
— Куда корку кладешь?
— Прибавь, прибавь к шестому паю..
— Как, к шестому?.. Гляди, девятый меньше всех…
Наконец порции уравняли; сгребли и подсыпали к краям пайков даже мелкие крошки. Бехтеев сказал:
— Репей, повернись к доске задом, зажмурь глаза.
Репеёк скинул картуз (для хлеба), окинул глазами доску и приметил будто девятая-то горка будет поболее других. Он повернулся и сел к доске спиной, зажмурив глаза…
— Кому? — спросил Бехтеев, положив руку на третью кучку.
В палатке настала тишина. Ветер гудел в соснах и хлопал полотнищами палатки, стараясь её сорвать. Коганец мигает синим огоньком, вот-вот погаснет.
Репеёк, туго жмуря глаза, погадал, на какой кучке хлеба держит руку раздатчик — кажись, на седьмой, а она поменее, других; кажись, вот это и надо Сверчку за то, что Балкана обделить велел.
— Ивану Сверчку, — сказал Репей.
— Бери, Иван…
Рыжий Чорт выбранился и сказал:
— Кто всех жадней, тому и первому. Эх ты, Репей!.. Давай скорей.
— Кому? — поспешно спросил Бехтеев… Репеёк подумал, слушая, как чавкал хлеб.
Иван, про Рыжего: «подождешь, брат», и сказал, сгадав, что рука Бехтеева лежит на девятой кучке:
— Линю!.
— Это что еще, — забрал Рыжий, — тебе да Линю каким останутся!..
— Ладно ты, рудый пёс, не веди время. Бери, Линь.
— Кому?
— Семену с бородой.
— Кому?
— Инвалиду.
— Кому?
— Рыжему Чорту.
— Кому?
— Семену бритому.
— Кому?
— Бехтееву.
Дело пошло быстрее… Репеёк, зажмурясь, считал… Вот и девятнадцатая порция.
Остались две порции: Репья и Старика; чтобы не вышло Репью обиды, вместо Бехтеева руку на одну из двух остальных кучек положил, оставив другу
— Тебе или Старику?
Репеёк сказал:
— Старику!
Раскрыл глаза и живо обернулся, окинул глазами доску — доска была пуста. Репей разинул рот и вытаращил глаза. Рабочие захохотали, они жевали хлеб и говорили:
— Пока ты делил, смотри, Балкан твою порцию подбрил…
— Али его Линь обсчитал? Линь, как это ты просчитался? Дружка-то обманул?
— Ладно баловать-то, отдайте!.
— А ты заплачь, — сказал Сверчок.
— Я тебе заплачу, сволота!
— Ну-ка, ну!
— Отдайте…
— Ты гляди, и картуз-то твой Балкан вместе с хлебом съел.
Репеёк осмотрелся, скинутого им картуза тоже не было… Линь подтолкнул его и шепчет:
— У Сверчка картуз-от твой.
— Отдай, Сверчок, — сказал Рыжий Чорт.
— Да он никак уж и евоную порцию слопал…
— Отдай, а то заплачет…
Старик сдвинул брови и строго прикрикнул:
— Будет! Отдайте хлопцу хлеб…
— Отдай, Сверчок, а то я из тебя всю требуху выбью, — прибавил Рыжий Чорт.
Сверчок швырнул Репью картуз с хлебом. Репей обругал его и уполз с картузом в самый угол палатки под нависший брезент. Туда к нему пробрался, ворча, Балкан, за Балканом, ругая Семена, и Линь… Мальчишки растянулись на соломе и стали есть хлеб. Балкан лежал меж ними, вилял хвостом и подбирал крошки и объедки, как будто ненароком падающие с обеих сторон. Сверчок свистнул и крикнул:
— Балкан! Пошел вон! Блох от тебя не оберешься!
Пёс встрепенулся.
— Лежи, Балкан, — сказал ему тихонько Линь.
III. Кукушка с железными когтями
Поевши хлеба, подобрели.
— Ветер-то, братцы, гляди сорвет палатку. В поле ехать — душу выдунет…
— Рацию[3]
ветром сломало, — подал из своего угла голос Репей.
— Да вре?
— Пра! Провалиться мне на этом месте. Идем с Линем, я говорю: давай поспорим на миллиард! Ка-ак дунет, ка-ак хряснет — бац по крыше — дом пополам, и огни погасли, и петь перестала…
— Сломало и ладно. Линь, вытряхивай картошку в чашку…
Линь с Репейком сняли с жаровни ведро и слили воду за палаткой, опрокинули картошку в большую деревянную чашку, а на жаровню подкинув в нее из куля углей, поставили большой артельный чайник.
На доску насыпали горкой соли. Рабочие тельстроты сгрудились к чашке; от горы картошки шел пар; дуя на руки, Репеёк лупил картошку и, ткнув её в соль, откусил и с набитым ртом продолжал рассказ.
— Я гляжу вверх, думаю, — ну вот, сломает.
— Ну, уж ты верхогляд известный, сказал Сверчок.
— Ка-ак дунет, как рванет — мачта пополам, и все закачались и поклонились ветру…
— Лютой ветер, чтоб ему ни дна ни покрышки, — выругался Рыжий Чорт, перекидывая горячую картошку из лапы в лапу.
Вдруг ветер словно обиделся, навалился сверху медведем на палатку, сломал стойку, потом рванул покрышку, выдернул колья и причалы.
Полотно палатки взвилось и исчезло в темноте. Из опрокинутой жаровни рассыпались уголья и подожгли солому. Вспыхнул и побежал огонь. Работники тельстроты повскакали спасать свое барахло… Линь схватил опрокинутый чайник и вылил на огонь. Рыжий Чорт топтал огонь ногами. Сверчок орал на него:
— Чорт, не топчи картошку…
Огонь погасили. Ночь накрыла без просвета. И небо в черных облаках. Ветер мигом сдул смрад и чад палатки. Суматоха улеглась… Все легко вздохнули. Но холод прохватывал. Рабочие кутались — кто во что: в рваные чапаны, в брезентовый «непросыхач», в дырявое одеяло. Бехтеев крикнул:
— Ребята, ставь палатку!..
— А где она?
— Найди!..
Пошли по саду по ветру, ощупью шарили на земле в кустах ногами, — голые кусты царапали и хватали… Палатки нет… Пытаются вздуть огонь. Чиркают кремешки зажигалок. Ветер тотчас задувает огоньки… Линь с Репейком, а с ними и Балкан, рыщут по окружности стана… Балкан остановился между сосен, голых снизу, как телеграфные столбы, навострил уши и тявкнул.
— Что, Балкан? — спросил склонясь к нему Репеёк, — гнали тебя на мороз, да сами в собачье положение попали!
Балкан тряхнул ушами, снова деловито тявкнул, поднявши голову вверх…
— Он не жалится тебе, — сказал Линь, — а что-то слышит… Постой-ка… Послушаем.
Мальчишки, стоя рядом с псом под соснами, прислушались. В вершинах сосен густо гудел ветер, и в гуле его Репеёк первый услыхал, что словно вверху хлопает крылом большая птица.
— Есть! — тихо крикнул Репеёк. — Линь, давай когти и веревку…
Линь сбегал на стан, нашарил в темноте у сундука с инструментом когти и веревку и принес к сосне. Репеёк опоясался концами веревки, надел на ноги когти; обняв сосну, переступая когтем за коготь, стал взбираться вверх; скоро его не стало видно; веревку держал в руках Линь; она тянулась кверху; Балкан прыгал вокруг сосны и лаял…
Репеёк добрался до нижних ветвей сосны и увидал, что полотно палатки, плотно облипнув крону дерева с наветренной стороны, плещет краем, как флагом. Репеек развязал на поясе верёвку, поймал край брезента; впетлил конец, завязал его двойным узлом…
— Нашли! — крикнул он вниз. — Линёк, тяни!
— Есть — тяни! — ответил Линь и, повиснув на веревке, стал тянуть ее; ветки ломались; прижатая густым ветром к сосне, палатка не сдавала…
— Товарищи! — кричал сверху Репеёк, нашли! айда сюда! Старик! Гони сюда народ…
— Да ты где? — спросил снизу Старик.
— Я — «ку-ку», сижу на суку… Она тут к сосне прилипла… Тащи…
К сосне сбежались рабочие и, ломая ветви, сдернули веревкой полотно с сосны… Репеёк помогал вверху, обламывая задирающие сучья.
— Ну ты, кукушка, полезай вниз, молодец, — закричал Старик.
— Ку-ку!..
Репеёк спустился вниз и снял когти с ног.
Полотнище палатки было разорвано с одной стороны.
<…> ставя палатку на прежнее место, забивая поплотнее колышки растяжек.
Поставили палатку, и все забрались внутрь. Засветили коганец, разобрали рухлядь, улеглись. Линь с Репейком подобрали в чашку рассыпанную картошку, разожгли жаровню и поставили на нее опять артельный чайник…
Последним в палатку забрался Старик и сказал, грея руки у жаровни:
— Придется и нам переведаться с
Линь и Репеёк перемигнулись. Старик даром слов не тратит, а они только о том и мечтали, что однажды на лагерь их, тут или в лесу нападет шальная банда белых, из врангелевских отсталых, или из махновских, и произойдет сраженье….
— А что? — спросил Репей несмело Старика, — разве что есть, товарищ взводный?
— Сам увидишь — время придет. Утро вечера мудренее.
Он улегся на свое место у входа… Репеёк, сидя у чайника, прислушивался к шуму ветра. Ветер будто бы стихал; но кроме его шума и треска падающих веток, — ничего не было слышно.
Когда чайник закипел, Репеёк громко спросил:
— Чай кто пить будет?
Ему ответил с разных сторон храп. Все спали. Репеёк пролез в тот уголок, где обнявшись спали Линь с Балканом, привалился к ним и тоже уснул.
IV. Спутанная сеть
К утру Репейку приснился сон, что на лагерь напала белая банда. Окружили, подняли пальбу. Репеёк хотел вскочить и выстрелить из нагана, но на него навалился бородатый мужик с криком:
— Даешь рацию?
