Читаем Бедный Енох онлайн бесплатно

Так оно в жизни обычно и происходит: то вообще ничего, а то всё и сразу. Едва мы успеваем проводить «в последний путь» дядю, как умирает мой большой друг.

Необычно солнечный день, как кажется, совсем не сочувствует мне: не смотря на поздний сентябрь солнце светит так, что плащи, куртки и полупальто всех присутствующих распахнуты, а кто-то даже, сопрев, вытирает пот со лба.

Оригинальный архитектор придумал Илье большой, отделанный черным материалом, пластиком под камень, склеп. Посередине его (на главном фасаде с дверью) — белая оштукатуренная пилястра, а сверху — некое вольное осуществление идеи архитрава.

Чудо «готской» архитектуры!

Внутри склепа, над потолком — зенитный фонарь с цветными стеклами, складывающимися в цветочный не очень замысловатый рисунок, по стенам — сюрреалистическая роспись в духе своеобразно (эротично) переосмысленных библейских сюжетов.

Но все одно — если бы не столь радостный денек солнечный свет вряд ли разбавил бы полумрак этого помещения, и на этот случай здесь предусмотрены не к месту модные хай-тековские светильники.

Посреди склепа — бетонный, обработанный скульптором саркофаг, формой и деталями напоминающий гроб.

Но и это не все. В изголовье саркофага — скульптура вскинувшего крылья (похожего по этому взмаху крыл на воробья, заходящего на посадку) ангела, тоже бетонного. В руках ангела — ягненок, немного нелепо раскрывший рот, будто он запыхался и теперь жадно хватает воздух.

Когда же все уходили (а я все пытался уличить этот момент, остаться с саркофагом один на один — но ничего не вышло) — я, хоть еще и остались люди, а их ухода пришлось бы ждать очень долго, потому что они сами ждали, когда все другие уйдут, незаметно для всех всунул в рот ягненку записку, как сам представлял — покойнику, в которой было всего одно слово, написанное красным фломастером на листе распечатанного, скаченного из Интернета текста книги пророка Еноха.

«Спасибо» — написал я. И на этом все.

На выходе я кое-как пристал к Володе (одному из соработников Ильи) и, делая вид, что как бы между прочим к нему подошел (а на самом деле я очень хотел с ним поговорить) попытался завязать беседу.

В конце концов Володя оттаял, и стал рассказывать мне разные тонкие превратности организации похорон. Он сказал мне, например, что гроб с телом покойного, положенный в некий прямоугольный бетонный колодец с саркофагом будет после залит сверху бетоном, но не так, что сам гроб погрузится в бетон, а сверху над гробом непосредственно будет установлена опалубка (там уже есть для ее монтажа выпуски толстой арматуры) и еще сверху на стальную решетку прикрепленную к арматуре, позже положат стальной толстый лист.

Владимир знал все:

— Внизу еще есть вентиляционная решетка, и в гробу есть вентиляция, правда едва различимая, через фильтры пропускающая воздух, работающая по принципу сквозняка. — Володя шумно высморкался в носовой платок, который после какое-то время задумчиво разглядывал — так сказали те, кто занимался бальзамированием тела, что это необходимо для лучшей сохранности — ведь это воля покойного!

Я оглянулся на склеп: а и вправду! Над ним едва заметно возвышалась вентиляционная труба, придавая самому черному параллелипипеду склепа немного индустриальный вид.

Вновь прочитал я белую надпись, цитату из творчества Ильи, приведенную не в меру брутальным шрифтом (особенно в связи с белой пилястрой по стене) на левой стороне главного фасада склепа.

Рядом подробно снимали всех присутствующих телевизионщики, от чего мне зачем-то захотелось отгородиться от них своей старой тетрадкой, которую я всегда ношу с собой, и в которую записываю по ходу жизни всякие дела и полезности:

Потом все стали медленно загружаться в автобусы, чтобы продолжить там, откуда все началось.

По долгу стоя в московских пробках мы кое как, часа этак через два, наконец прибываем в Центральный Дом Писателей — туда, где еще утром проходила большая гражданская панихида, и на которой все пришедшие улыбались, встречая знакомых, несли цветы, а кто-то даже по ходу доставал небольшие фляги, либо бутылки со спиртным, чтобы уже начинать употребление, особо не дожидаясь поминок и конца самих похорон.

Я принес Илье шесть больших красных роз, перевязанных черной торжественной ленточкой с раскрашенными серебряной краской краями — и представлял себе, что с таким букетом выгляжу чрезвычайно чинно и достойно.

У одного моего знакомого поэта, к которому я подошел, едва попрощавшись с Ильей, было опухшее лицо и «мокрые» глаза, но даже глубоко скорбя он почему-то говорил лишь о постмодернизме и симулякрах:

— Вот-вот настанет время, когда уйдет целый интересный пласт, может быть маргинального, но интереснейшего творчества очень одиозных и неоднозначных людей, чья деятельность, тем не менее, чрезвычайно интересна с точки зрения того, что в ней, как в зеркале, притом глазами стороннего наблюдателя, незаинтересованного участника событий, предстает объективное отражение, пусть иногда и мутноватое, современности.

В моей же голове очень не к месту звучит старая песенка: Live! Oh, live! Oh, live! Tu-tu-tu-tu-tu!

И ведь всего три недели назад мы всей семьей хоронили дядю!

Удивительно, насколько (видимо думая, что оригинален) архитектор склепа, построенного для Ильи, оказался все одно в общей струе нашей «похоронной» эстетики!

Мне даже показалось, что это был тот же самый архитектор (хотя кто его знает — а может именно и тот же!) который строил и склеп, и крематорий, в котором сожгли тело моего несчастного дяди: та же эстетика, антураж — и тот же дух.

Дух-то тот же! Старание вырвавшейся уже было из послереволюционных проблем ментальности сделать все так, «как у них», либо нет, по-своему, но все равно — чтобы все было благопристойно.

Ну и разве это плохо?

Все почему-то думают, что им перепадет что-то, благодать какая-то небесная, что ли, если они будут чтить своих мертвых, как думают живые, как должно. Как будто на небе кто-то очень наблюдательный галочки в журнал ставит:

— Вот оно, Андрюша, крестиком (православным!) — это твои добрые дела помечены. Аккурат в специальной графе «суть дела».

Я же над кладбищенскими воротами вешал бы большими буквами цитату:

И ставил пять восклицательных знаков!

Больше же всех на похоронах по Илье пролила слез его бывшая вторая супруга.

Тем не менее я искренне горевал.

В Доме Писателей на поминках вначале подавали хорошее вино, ликеры разные, но потом — водку.

Мне хотелось, реально хотелось, не потому, что, дескать, я повод искал, а именно хотелось залить горе. Первый и последний раз в своей жизни — залить алкоголем, чтобы не думать и забыться.

Хорошенько приняв, и уже «сопрев», публика, в общем-то приличная, начала нетрёзвые разговоры о том — о сём, но, как бы до приличия, а может и искренне, как бы всё вокруг беупокоившегося.

Мне же вспоминаются слова Ильи переданные им из Парижа по ICQ:

— Андрюха! Ты не представляешь! Хочу в Москву! Планы! Мы, Андрей, теперь и с тобой тоже, такого наворотим!

Но все оказалось зря, и теперь мне приходилось заливать то, что осталось.

Один известный рокер громко цитировал стихи Ильи, пока его куда-то не отвели телевизионщики.

Другой, творческий компаньон по рок-н-рольному периоду все рассуждал о тонкостях и перипетиях творчества, указывая, как порой гениальное произрастает из случайного:

— Песенка-то вначале звучала пресновато, понимаешь? — этот не молодой уже человек как будто разговаривал с кем-то, на самом деле обращаясь, фактически, ко всем вокруг, впрочем, эти все его внимательно слушали, потому как излагалось всё достаточно интересно — а потом? Потом Слава просто взял — да случайно последний аккорд на гитаре поставил на полтона выше! А-ха-ха! Он тогда еще играл-то кое-как….

Подходил Владимир, и, как бы для совсем своих принес бутылку красненького:

— Ты же любишь красненькое? — несколько лукаво заглядывая мне в глаза спрашивал он.

— Лучше белое, но сойдет — отвечал я, похлопывая по плечу знакомого поэта, того самого, рассуждавшего еще до похорон, на панихиде, о симулякрах, перевалившись к нему, фактически навалившись, через его жену — у нас есть белое!

Я конечно спутал и цвета и оттенки, но тогда уже было не особо важно — после водки — и вино! Хорошо!

Как бы то ни было, но в конце концов почудилось, будто пресловутое горе уже достаточно залито, как пожар пожарной пеной, да и знакомый поэт с женой уже засобирались.

Обратно я шел по Садовому кольцу к Маяковке, после чего намеревался свернуть на Тверскую.

Как бы то ни было, но, не рассчитав собственных сил (а как их рассчитать при таком смешивании спиртного?) я вдруг понял, осознал, что называется воочию, насколько же в старых советских фильмах режиссеры именно не глумились и не фантазировали, изображая, что же твориться в голове у очень сильно опьяневшего человека (видимо сказывался собственный опыт этих самых режиссеров): вокруг меня вдруг все поплыло, и фонари, к тому моменту уже освещавшие Садовое кольцо, стали реально троиться в моих глазах. Хотя, впрочем, не смотря на это у меня все еще хватало сил и воли идти.

Пару раз я неожиданно к своему искреннему удивлению падал (один раз запнувшись о какое-то ограждение автопарковки), больно ушибаясь коленками, но потом вставал, отряхивался, и шел дальше.

Уже на самой Тверской слегка, правда, но взблевнул у всех на глазах, удивительным делом при этом как-то отдаленно, но все же ощущая угрызения совести по такому незадачливому поводу.

Вокруг меня шли люди, и если бы я слышал их, то наверняка бы услышал как они ворчат обо мне, осуждая, и тогда, мне так кажется, я бы и вовсе устыдился своих дел, но вот незадача — подобно волнам, как от нагретого воздуха, плывущей и троящейся визуальной реальности, так же вокруг меня плыла и звуковая реальность, этот всегдашний саундтрек, сопровождающий нас повсюду на улице большого города. Окружающие звуки накладывались друг на друга и смешивались, а если бы я и захотел какой-то из них вычленить из общего потока — то он тут же бы стал от меня прятаться, как под одеяло, накрытый другими звуками, скрываясь и становясь неразличимым.

Еще я один раз прошел мимо патрулирующей полиции. Клянусь! — полицейские в упор смотрели на меня (а я у них на виду чуть не упал уже в третий раз) но при этом на меня никак не отреагировали. То ли мой карман (впрочем, что правда — то правда) показался им не достаточно объемным, чтобы в него залезть, то ли еще чего. Иными словами они были правы — забрав свою последнюю заначку Илье на цветы, я фактически (кроме мелочи на сигареты) был пуст.

И тут позвонила Сестра…

— Это что это вы тут про меня тут вспомнили? — нарочито ёрно стал спрашивать я.

Оказалось же, что полчаса назад я посылал ей sms, что, дескать, заблудился, и не знаю куда идти. Некий такой крик о помощи.

И мне вновь стало как-то неудобно. Сестра сказала, чтобы я стоял там, где стою, и что она меня найдет и подберет.

«Стесняющийся пьяный» — подумал я о себе тогда — «все в таком состоянии распоясываются, смелеют — а я?».

Да, даже в таком состоянии я все просчитывал и думал о будущем и последствиях. Пусть и о ближайшем, совсем-совсем ближайшем будущем, но — думал, боясь совершить что-то не то.

Впрочем — кто может сказать? Да, я точно знал где я нахожусь, куда мне идти и как добраться до дома. Но, при этом, странное дело, я совершенно как бы и не знал этого. Понимаете?

Нет, конечно.

Чувство какого-то страха, когда-то преследовавшее меня во снах, в момент, когда я только-только засыпал, так что потом вскакивал от порыва ужаса, страха, врывавшегося ко мне в душу, как порыв сильного ветра иногда распахивает прикрытое, но не закрытое окно, вдруг, и не на мгновение, завладело мной, скрутило меня и обездвижило. И слава Богу, что я был настолько пьян, что время от времени проваливался в беспамятство об этом, что потом и позволяло мне пройти еще немного.

Итак, Пушкинская. Мимо меня проходит какой-то странный тип, в странной одежде, то ли в тоге, то ли в тунике.

Едва завидев меня, метров с пяти, он вдруг остановился, а потом, сделал вид что хочет пройти мимо, но уже не так, рядом со мной и по прямой, а по искривлённой траектории пути, будто бы я для него опасен.

Пройдя же таким образом несколько шагов он опять остановился, и потом, повернувшись ко мне, долго меня разглядывал, после чего еще какое-то время мялся, кусая губу, а потом всё же решился подойти:

— Можно вас спросить? — голос его был тих и слаб, он, видно было, очень стеснялся — мы тут заблудились, хотели бы кое-что вспомнить….

Я же, решив что передо мной попрошайка, которому не хватает на выпивку, собрался быть твердым и непреклонным:

— Нет! Простите! Извините — не надо! То есть — спасибо, но…. не надо.

Странный тип тогда еще больше смутился, запереживал, почесал свою жидкую бородёнку и усики, но, все же вновь себя переборов, начал снова:

— Вы же знаете! Вы должны нам помочь! Мы хотели бы вспомнить….

И тут ситуацию спасла Сестра, подбежав ко мне, едва разглядев, обернувшись по сторонам после подъема из подземного перехода. Она, схватив под локоть, отволокла сначала меня в сторону:

— Что с тобой? Ты чего так пьян? — и затем, узнав, куда мне нужно добраться — вовсе увела в переход.

— Жаль, что тебе скоро в метро — сказала она, выслушав мои причитания — я думала мы пройдемся, поговорим…. Нам же надо с тобой поговорить!

Ну, как я мог тогда не передумать тут же не спускаться в метро? Я предложил ей пройтись вдоль по Дмитровке к Камергерскому:

— Ну а потом посмотрим, куда нам дальше!

Идя по Камергерскому я рассказывал Сестре о том, как зарывают людей, и о том, что буду жить вечно:

— Меня! — кричал я — и на меня оборачивались люди, хотя теперь мне уже было наплевать на них — не зароют! Ты…. ты не представляешь себе, как весело зарывают людей! Эти…. работяги при кладбище — с ухмылками, с прибаутками! Какой же у них был трудовой порыв и энтузиазм! Они пахали, вкалывали — но с радостью! Никогда не думал, что махать лопатой можно с огоньком, мне всегда казалось, что это дело — тоска зеленая, или даже нет! Черная, кладбищенская…

Но Сестра отвечала, что однажды мы все умрем: