Читаем Батя онлайн бесплатно
— Лёха-Малёха. Парень!
В углу ангара собрались мужики в табачном чаду вокруг полубочки, доносится гогот. Лёха шлындает по бульдозерному боксу в окружении трёх рыжих дворняг. Мальчишку бульдозеристы любят.
— Батяня!
На «Батяня» Лёха отзывается. «Батя» для старателей его дед — Клеймёнов Николай Николаевич, председатель золотодобывающей артели «Мир».
Артель «Мир» добывает ежегодно около тонны золота. Целая орда мужиков и баб трудится круглый год, чтобы изъять из участков земной тверди золотой металл в виде хлебного зерна и мелких самородков с тыквенное зернышко.
Зимой ремонт техники. Бурятся полигоны под взрывы. Ведётся «вскрыша песков». После чего японские мощные «Като» и челябинские «330-е» отвалами отгарнывают за борта полигонов, снятую взрывами пустую породу. Вода ручьёв и речек — главный «старатель» на золотодобыче.
Оймяконский район Якутии известен как Полюс холода на земном шаре. Случались температуры и минус 71,2. В якутском селе Томтор поставлена памятная «стела» этой отметке мороза. Ниже температуры только в Антарктиде.
Промывочный сезон мимолетный. И только председатель артели знает весь ад напряженной работы, в котором варится артель круглый год. Старателю, что? Заработал «трудаки»?! Получи и отдыхай. У председателя за артель голова болит круглый год. На языке старателей Клеймёнов Батя.
С октября до Нового года Клеймёнов живёт под Москвой, на берегах Мытищинского водохранилища в деревне Ерёмино. Валера Гуминский в 80-х работал на Индигирке начальником Верхне-Индигирской геологоразведочной экспедиции. С Батей там подружился. Батя построил особняк в деревне Ерёмино под Москвой. Валера в Ленинском районе — рядом, в Коробово. Зимой дружат семьями, общаются. Гостюют друг у друга. А летом Батя — на Индигирку, Гуминский — на Алтай в Новофирсово. Там он Генеральный директор ООО."Золото Курьи". Рудник молодой, перспективный. Курьинское рудное поле богато содержанием золота в руде. С Гуминским нас свела выборная пора. В Усть-Нере я основал патриотический Избирательный клуб. Гуминского от нашего клуба мы выдвинули и провели в народные депутаты Республики Саха (Якутия). Парились в бане у соклубника Вити Суханова. Добрые отношения поддерживали, товарищески надёжные. С Батей в то время я ещё не был знаком.
Внук Лёха подолгу с Батей, бабушкой Зоей Николаевной воспитывается. Мама Александра Матвеевна Клеймёнова из «поколения победителей». Ей уже 87 лет. Николай Алексеевич, табольский казак, землю давно оставил. Александра Матвеевна — казачка украинская. Жива. И сейчас у старшего сына Анатолия на Украине в Иловайске обретается. В Донецкой области Украины и Саша — младший брат Бати.
Клеймёнов с начала шестидесятых «старается» на Колыме. В своё время обучился на транспортника — строителя в Харьковском институте им. Кирова. Три армейских года строил Байконур. Позвал друг на Индигирку. Клеймёнов принял на Нелькане золотодобывающую старательскую артель «Мир».
На дворе третье тысячелетие от Рождества Христова. Клеймёнов человек верующий, отмечен Матерью Церковью «Благодарственной грамотой». За милосердие, за крупные денежные вклады в строительство Божьих храмов в России и на Индигирке.
После Рождества Батя вернулся из Москвы рано на Индигирку — до крещенских морозов. Привёз он и внука Лёху. Сын Игорь в «Мире»; горняк. Благоустроенное жилье в артели свое. Батина квартира на одной площадке с сыном. Утром прихватил внука на базу.
База поднята над районным центром Усть-Нера высоко на плато — в холмы предгорий. Горы над Индигиркой в этих местах заоблачные. Заслоняют с юга посёлок от солнца до февраля, пока высокое солнышко впервые за долгую зиму не заглянет в посёлок. Лютые морозы, туманы. Не шибко ласковое к человеку место на земле.
На дворе туман от лютых холодов серый от угольной пыли; остро воняет выхлопами дизелей. В боксах идет ремонт техники, по-летнему тепло.
За высотным забором старательской базы посёлок «Ремпункт» на Колымской трассе. Сорок лет назад дома рубились из брёвен прочные, веселые от новостроя. Колыма в те годы основательно обживалась. «Валютный цех страны…»
Время не щадит никого. Ныне «Ремпункт» в убогом виде: дома вкривь и вкось. Щелястое и продувное жилье. Требуется уйма угля для печей. И население в ночное время возит на санках в мешках уголь от старательской котельной. Мне достается от главного инженера за этот убыток. «Старшаком» базы Клеймёнов поставил меня.
Кочегарит в котельной «шерстяной» из донецких приезжих. На Ремпункте у сестры «шерстяного» дом. Вася Руденко принял на работу в артель «шерстяного» по ходотайству сеструхи. В её доме старатели частенько подгуливают. «Шерстяной» борзеет. Батя этого не знает. Отдуваюсь, но такими мелочами не беспокою председателя артели. Жизнь…
Обнаглел «шерстяной». Пьяный каждую смену является. Пьёт у сестры с начальством артели. Зима лютая. Два ангара, набитые техникой. Столовая, общежитие.
Кончилось моё терпение. Однажды утром, «шерстяной» зашел в «нарядную» расписаться в журнале. Пьяным заступал на смену. Под утро протрезвел. Я ночь не спал — следил, чтобы кочегар не заморозил систему отопления, не проспал котлы. После росписи в журнале, жестко решил:
— Пошли на двор, — вытолкнул его из вагончика.
Дрались, остервенело.
После драки «шерстяной» кочегар приходил на смену трезвым.
Достал пьянством — второй кочегар. В общежитии старателей, парень вековал с «шерстяной» бабенкой с Индигирского продснаба. Жили они отдельно от старательского стола. И я никак не мог привыкнуть к запойной кладовщице.
Однажды ночью проснулся с необъяснимым страхом. Ощупал батарею рядом с кроватью, а чугун уже ладонь леденит.
Четвертый час утра. Мороз лютует, фонари по периметру базы едва видны в тумане.
Дверь в котельную подперта ломом изнутри. Бился — бился: раскачал железную створку ворот в котельную, упала изнутри подпорка. Спят, голуби, обнявшись, на куче остывшей золы. Как черти грязные, лиц не различить. Огонь под котлом едва дышит. Воды в котле почти нет?!
Заступая «старшаком» базы, первым делом изучил запуск аварийного дизеля-электростанции и систему подкачки воды в котел. Тепло в боксах — первооснова жизни старательской зимней базы.
Растолкать до пробуждения парня кочегара не получилось — пьяные с подругой смертельно.
Электронасосом закачал воду в котел, с улицы тачкой подкатил уголь к топке, закидал на колосники, тяга на мороз хорошая и без надува; скоро отключил.
Выбрал — вычистил золу под топкой. Вывез золу тачками на мороз. Настроил котельную работать.
«Нарядная» рядом с котельной. Вызвал милицию из посёлка, сдал парня с пьяной бабёнкой в «вытрезвитель». Достали «шерстяные»!
Утром звонит Батя:
— Весь свет ты, брат, насмешил. Где кочегара искать? Теперь, сам работай…
Справедливо. В артели правило: не можешь — не берись. Смену кидал лопатой уголь в топку, пока главный инженер Совков нашел человека для постоянной работы.
До артели Совков Виктор Петрович служил вторым секретарем райкома партии Оймяконского района. Строгий мужик. До райкома обретался главным инженером прииска «Октябрьский».
В годы «секретарства» Совков изредка захаживал ко мне на улицу Советскую, где в ветхом бараке времён «Дальстроя», я имел отдельную комнатку. Этот «рабочий кабинет» администрация посёлка «выделила» мне под давлением Совкова. С жильём на Севере — проблема.
В прошлом «оружейка» «опер отряда ГУЛАГа», последние годы пустовала под замком. Комнатка восемь квадратов. От батареи водяного отопления согрета; летом под полом вода. Я побелил стены, перевёз от Натальи письменный стол и спальную кушетку. Окончательно поселился там, чтобы «учиться заочно в Литинституте». Пришлось уйти из семьи. Однажды декабрьским утром, вернувшись из общежития геологов от «поэтов», обнаружил на крыльце квартиры свой чемодан с вещами.
— Кадет проклятый! Убирайся к своим поэтам! — проводила Наталья криком в форточку.
— Ищи себе в другом месте «кабинет»! Дуру нашел…
Спорить не стал. Потащился с чемоданом по морозу на старую почту. Там работал электромонтёром Борис Душечкин, колымский поэт. Он пристроил меня в радиомастерской на первое время.
Неделю спал на снятых с петель дверях, пока отыскался свободный угол в коммунальных службах посёлка. Письмо от Союза писателей с просьбой выделить мне «отдельное жильё», как «члену Союза писателей», в райисполкоме имелось.
Таким образом, мой уход из семьи — на три года до завершения учёбы в Литинституте, во многом определил мою дальнейшую творческую судьбу. У меня не осталось выбора. Только писать. Другой работы не имелось…
В эту «оружейку» и захаживал второй секретарь райкома партии Виктор Петрович Совков. Грехи замаливал.
После «отмены» Съездом народных депутатов СССР в Конституции «5-го пункта» — о роли партии — «руководящей и направляющей». Райком партии в Оймяконском районе скоро ликвидировался. На последнюю партконференцию, проходившую в Усть-Нере, делегаты меня не пустили. Я не состоял в компартии, пришёл как литератор, чтобы «зафиксировать историю».
Совков грубовато упрекнул:
— Есть и без тебя кому историю писать.
Среди «делегатов» много с приисков. Лишь Клеймёнов душевно поздоровался за руку. Хотя и мало знакомы. Остальные с опаской огибали холл, где стоял у высокого окна и ждал решения: «пустят или не пустят»?
Делегаты партконференции района проголосовали: «не пущать».
В артель «Мир» Совков и я пришли к Клеймёнову в один год. Совков — главным инженером. Я?
Батя сказал так:
— Занимайся своим делом. Мы не бедные. Одного писателя прокормим.
Я упёрся. Просился «учеником» на бульдозер «Т-330» Челябинского завода.
— Учиться надо в Алдане. Зачем тебе это надо? — кисло отмахнулся Батя.
— На тракторах — электроника, — гнул упрямо свою линию.
Клеймёнов хорошо подумал. Скоротечные решения не в его духе. На бульдозерах японского и челябинского производства работали мужики с десятилетним стажем; постоянные кадры артели. Доверить дорогую технику мне, казалось, безумием. Но Клеймёнов потому и Батя, что понимал суть человека. Мотив настоящего старателя.
— Хорошо. Надеюсь, трактором управлять научишься, — согласился.
Совков упёрся:
— Голову снимет технадзор. Выбирай любую работу — слова не скажу. К технике — не допущу.
Клеймёнов развел руками.
— Петровича ещё могу уговорить. А вот Технадзор — бессилен. Иди, не морочь себе и нам голову. У тебя есть работа — пиши.
К Клеймёнову в «Мир» пришёл четыре года назад. Он сам позвал.
— Валера, я знаю, что тебе тяжело. Приходи, потолкуем. Я тебе помогу, — однажды в феврале позвонил он.
Телефонный звонок Клеймёнова был неожиданным. Мы даже не знакомы.
Председателя артели «Мир» знал понаслышке. Начальник Госпожнадзора майор Попов мой друг. Он «инспектировал» артели и общался с председателями лично. О Клеймёнове отзывался душевно. Жил я трудно. Нигде не служил. Наталья нервничала. Газетных денег едва хватало на папиросы. Коля Шелях, младшенький сродный брат из Сибири — «старался» в артели «Западной» у Бушмакина, и каждый год помогал деньгами для поездки в столицу. Учился на третьем курсе Литинститута. Готовилась к изданию первая книга. По рукописи книги и публикациям в журналах меня приняли в Союз писателей СССР.
На приглашение Клеймёнова отозвался.
Пришел.
В конторе «Мира» тесно от старателей. Галдёж.
— Тихо!
И наступила тишина. Только запели хрустальные брюлики люстры под высоким потолком. Такой у председателя сочный и мощный баритон.
— Вот, Сан Саныч! Пришел русский писатель. У него есть то, чего мы с тобой не купим на всё наше золото — душа! Придумай ему должность. Положи оклад. И пусть он занимается своим делом. Пустяками человека не беспокоить.
Сказано это было Губареву Сан Санычу, его заму по кадрам. Мне уступили край стола. Сан Саныч подсунул чистый листок бумаги.
— Распишись. Число не ставь. Номер счета есть? Жене на книжку? Хорошо…Текст заявления напишет отдел кадров.
Народ схлынул быстро. Остались мы в кабинете с глазу на глаз. Клеймёнов вытиснулся из своего кресла во главе долгого стола; в узком проходе в паре шагов от меня остановился у карты СССР на стене кабинета.
— Валера, скоро русские начнут отсюда разбегаться. Тяжёлые времена нас всех ждут. Вот карта страны. Ткни пальцем в любой город, и я куплю тебе там квартиру. Проплачу из своего председательского фонда.
Я помолчал, пораженный предложением. Мне, конечно, было многое известно о старателях. Клеймёнов завидно, по отзывам людей, отличался от своих коллег — председателей. Золотодобывающая артель — такая мельница, что любого сотрет в порошок, если станешь показывать норов. И уж точно, работа там не для поэтов. У Бати работать было безопасно людям в том смысле, что он сам любил неординарных людей, выслушивал их и не обижал. Хотя боялись Батю его заместители до тряскости в коленях и до заикания. Гигант внешне, он и в делах и поступках не проявлял мелочности, не жил злопамятным и сволочным. «Каждому — своё», — вершил справедливо. Народ знал это. И устроиться работать в «Мир» было не так просто. Сволочной народишко сам отсеивался.
Я молчал, сбитый с толку:
Кто я есть такой? За какие заслуги.
Клеймёнов вернулся к окну за его креслом.
Развалистый в плечах. Всё в нём крупное — изящное, будто точёное из античного мрамора. Кучерявится седым волосом грудь под распахнутым воротом клетчатой рубахи. Зрелый мужик. Просторная меховая безрукавка скрадывает полноту; лоб породистый — высокий залысинами.
Подчёркивает античность образа и шелковистая русая борода, в меру подобранная ножницами. Умный взгляд таит в себе нечто такое, что если носишь ты камень за пазухой, камень этот не утаить.
Фамилия Клеймёнов на Иртыше знатная. Атаман «Клеймёный» — сподвижник батьки Ермака.
Клеймёнов продолжил, заметив моё замешательство.
— Валера, все эти годы я следил за твоей судьбой. Справедливо мыслишь, хорошо пишешь. И я не хочу, чтобы ты, талантливый русский писатель, здесь спился и сгинул от безнадёги. Мне не трудно тебе помочь. Хочешь, сделаю богатым человеком?
Я подумал. «Богатым сделаться» — отказался.
— А квартиру? На родине в Канске. Давно отец зовет. Семью везти некуда…
Разговор неожиданный для меня и тяжелый. Впервые столкнулся с такой бескорыстной оценкой моего литературного ремесла.
Батя, прежде чем пригласить меня, подумал хорошо.
Так стал «работать» в артели «Мир».
В апреле Клеймёнов оплатил из «председательского фонда» квартиру в Канске, купленную в доме с «долевым участием».
Прошел год.
В конторе артели «Мир» бывал не часто, чтобы не мозолить глаза заместителям Клеймёнова. Тихо и незаметно обитал в ветхом бараке на улице Советской. Если требовался к семье, звала дочь.
Наталья посмеивалась:
— Кадет, проклятый…
Дочерей и Наталью любил и тосковал постоянно.
Так складывалась жизнь.
За пару недель до Нового года зашел в контору к Клеймёнову. Батя был не один. Ругался он на Сан Саныча так, что тот дар речи потерял:
— В артели столько народу числится, а на свинарнике работать не кому. Уткин сдохнет на Малтане без помошника. Триста свиней в говне тонут! Молочных поросят — вам подавай к Новому году?!
