Читаем Басни онлайн бесплатно

Иван Иванович Хемницер (1745–1784) — баснописец, родился в Енотаевской крепости Астраханской губернии. Отец его, штаб-лекарь, выходец из Саксонии, был образованным человеком и заботливо относился к воспитанию сына. На шестом году мальчик уже был отдан в обучение пастору Нейбауэру в Астрахани. Отец позаботился также приискать человека, который бы мог учить молодого Хемницера русскому языку. В 1755 г. его семья переехала в Петербург. Здесь молодой Хемницер был помещен к одному из учителей врачебного училища. Желание отца сделать своего сына медиком не могло, однако, осуществиться. Познакомившись с каким-то офицером, увлекшим его своими рассказами о военной службе, молодой Хемницер поступил солдатом в Нотебургский пехотный полк. В военной службе он оставался 12 лет и участвовал в походе в Пруссию; затем перешел на службу в горное ведомство.

В 1776 г. Соймонов, под начальством которого служил Хемницер, предпринял путешествие за границу и взял его с собой. В 1778 г. Хемницер напечатал переделку немецкого труда академика Лемана: «Кобальтословие, или Описание красильного кобальта». Этот труд интересен попыткой создать русскую научную терминологию по горному делу.

В 1779 г. появился первый сборник басен Хемницера. В 1781 г. Соймонов оставил службу в горном ведомстве, а вслед за ним вышел в отставку и Хемницер. В 1782 г. он был назначен вице-консулом в Смирну, где и умер в марте 1784 г.

Как писатель Хемницер приобрел известность своими баснями. Всего их 91. Около трети басен переведено из Лафонтена, Геллерта, Вольтера, Дора и Ножана; остальные — оригинальные. Хемницер является, бесспорно, самым видным из предшественников Крылова. Нередко Крылов повторял сюжеты и даже отдельные выражения Хемницера. Басня «Метафизик» чрезвычайно близка к целому ряду крыловских басен о воспитании; в басне «Чиж и Соловей» мальчик расхваливает чижа почти в тех же выражениях, какими подкупает ворону крыловская лисица. Вообще Хемницер дал Крылову не только вполне готовую форму, но и тон, даже отчасти содержание, которому более талантливый преемник сумел придать новую силу и яркость.

Басни Хемницера уступают крыловским в яркости образов; в нем виден скорее умный и остроумный человек, чем художник, в них нет крыловского лукавого юмора; они проникнуты даже некоторой элегичностью, не совсем идущей к этому роду поэзии; но в то же время Хемницер остается весьма крупным баснописцем. Подобно Крылову, Хемницер своей басней отзывается как на злобы дня, так и на вопросы более общие. Басни Хемницера пользовались у современников значительным успехом. При жизни автора они выдержали три издания; четвертое вышло вскоре после его смерти. Всего существует 28 изданий басен Хемницера. Кроме басен, Хемницер писал эпиграммы, оставшиеся в рукописи, а также оду на победу над турками при Журже. Ода эта была напечатана, но является одним из наиболее слабых произведений Хемницера. Кроме того, Хемницер писал немецкие стихи, оставшиеся в рукописи.

Отец один слыхал,

Что за море детей учиться посылают

И что вобще того, кто за морем бывал,

От небывалого отменно почитают,

Затем, что с знанием таких людей считают:

И, смотря на других, он сына то-ж послать

Учиться за море решился:

Он от людей любил не отставать,

Затем, что был богат. Сын сколько-то учился,

Да сколько ни был глуп, глупее возвратился.

Попался на руки он школьным тем вралям,

Которые с ума не раз людей сводили,

Неистолкуемым давая толк вещам,

И малого не научили,

А навек дураком пустили.

Бывало, глупости он попросту болтал,

Теперь ученостью он толковать их стал.

Бывало, лишь глупцы его не понимали,

А ныне разуметь и умные не стали;

Дом, город и весь свет враньем его скучал.

В метафизическом беснуясь размышленьи

О заданном одном старинном предложеньи:

Сыскать начало всех начал,

Когда за облака он думой возносился,

Дорогой шедши, оступился

И в ров попал.

Отец, который с ним случился,

Скорее бросился веревку принести,

Домашнюю свою премудрость извести;

А думный, между тем, детина,

В той яме сидя, рассуждал:

«Какая быть могла причина,

Что оступился я и в этот ров попал?

Причина, кажется, тому землетрясенье:

А в яму скорое стремленье —

Центральное влеченье,

Воздушное давленье…»

Отец с веревкой прибежал.

«Вот», говорит, «тебе веревка: ухватися.

Я потащу тебя; смотри, не оборвися».

— Нет, погоди тащить; скажи мне наперед:

Веревка вещь какая?

Отец хоть был и не учен,

Да от природы был умен.

Вопрос дурацкий оставляя,

«Веревка вещь», сказал «такая,

Чтоб ею вытащить, кто в яму попадет».

— На это-б выдумать орудие другое.

А это слишком уж простое.

«Да время надобно», отец ему на то:

«А это, благо, уж готово».

— А время что?

«А время вещь такая,

Которую с глупцом не стану я терять.

„Сиди“, сказал отец, „пока приду опять“.

Что, если бы вралей и остальных собрать,

И в яму к этому в товарищи послать?..

Да яма надобна большая!

Ужли чужой беде не должно помогать?

Мужик вез сена воз на рынок продавать.

Случился косогор: воз на бок повалился.

Мужик ну воз приподымать

И очень долго с возом бился,

Да видит, одному не совладать:

Прохожих в помощь призывает,

Того, другого умоляет.

Тот мимо и другой,

Всяк про себя ворчит: „Да что-ста, воз не мой,

Чужой!“

Услуга никогда в потерю не бывает.

Художник некакий, резчик,

В художестве своем и славен и велик,

Задумал вырезать статую

Такую,

Которая-б могла ходить

И говорить

И с виду человеком быть.

Резчик статую начинает,

Все мастерство свое резчик истощевает.

Статуя движется, статуя говорит

И человеческий во всем имеет вид;

Но все статуя та не человек, — машина:

Статуя действует, коль действует пружина

Статуе нравственной души недостает.

Искусством чувств не дашь, когда природных нет.

Чтобы ученых отучить

В пустых словах искать и тайну находить,

Которую они по их речам находят

И, сумасбродствуя, других в безумство вводят,

Не помню, царь земли какой

Их шуткой осмеял такой.

Под городом одним развалины стояли,

Остатки башен городских,

А около отломки их,

Землей засыпаны, лежали.

На сих обломках царь, ученым в искушенье

Изсечь по букве приказал,

Потом те буквы на решенье

За редкость по своим ученым разослал,

„Посмотрим“, царь сказал,

„Какое выведут ученые значенье,

Уж то-то толки тут

Пойдут!“

И подлинно, пошли: хлопочут, разбирают,

Чтоб тайный смысл найти словам.

Рассылка букв по всем ученым и землям;

Все академии к решенью приглашают;

Записки древности, архивы разбирают;

Газеты даже все о буквах говорят;

Ребята все об них и старики твердят;

Но мрачность древности никто не проницает.

Царь, наконец, хотел их глупость обличить:

Всем приказал к себе своим ученым быть,

И заданные сам им буквы объясняет.

Весь смысл неразрешимых слов

Был тот: здесь водопой ослов.

Собака ловит мух, однако, не поймает

И глупая не рассуждает,

Что муха, ведь, летает

И что поймать ее пустое затевает.

Лови, собака, то, что сыщешь под ногой,

Не то, что над твоей летает головой.

Я видел дурака такого одного,

Который все гнался за тению своею,

Чтобы поймать ее, да как? бегом за нею.

За тенью он, тень от него.

Из жалости к нему, что столько он трудится,

Прохожий дураку велел остановиться:

„Ты хочешь“, говорит ему он, „тень поймать;

Да ты над ней стоишь, а чтоб ее достать,

Лишь только стоит наклониться“.

Так некто в счастии да счастия-ж искал,

И также этому не знаю, кто сказал:

„Ты счастья ищешь, а не знаешь,

Что ты, гоняяся за ним, его теряешь.

Послушайся меня, и ты его найдешь:

Остановись своим желаньем

И будь доволен состояньем,

В котором ты живешь“.

Беседе где-то быть случилося такой,

Где занимались тем иные, что читали

И о науках толковали,

Другие, что себя шутами забавляли,

Которых привели с собой:

К чему кто склонен был. Зашло в беседе той

И о стихах каких-то рассужденье,

Из денег писанных кому-то на рожденье.

Один в беседе той, охотник до шутов,

А ненавистник всех наук и всех стихов,

В углу сидев, туда-ж пустился в разсужденье:

„Да что! и все стихи хоть вовсе-б не писать!“

Другие на него лишь только посмотрели

И как бы внутренно, что он дурак, жалели.

Сказавши глупость ту, он стал еще шпынять

Над бывшим тут одним писателем достойным

И голосом своим спросил его нестройным:

„И вы, ведь, любите стихи же сочинять?“

„Так“, отвечал другой: „люблю стихи писать,

Однако же, не площадные,

А только я пишу такие,

Где дураков могу сатирой осмеять“.

Что и в уме, когда душа

Нехороша?

Народов диких нас глупее быть считают,

Да добрых дел они нас больше исполняют;

А это Остяком хочу я доказать

И про него такой поступок рассказать,

Который бы его из рода в род прославил,

А больше подражать ему бы нас заставил.

У Остяка земли чужой наслежник был,

Который от него как в путь опять пустился,

То денег сто рублев дорогой обронил

И прежде не хватился,

Пока уж далеко отъехал он вперед. И

Как быть? назад ли воротиться?

Искать ли их? и где? и кто в том поручится,

Чтоб их опять найти, а время пропадет.

„Давно уж, может быть“, проезжий рассуждает,

„Их поднял кто-нибудь“. И так свой путь вперед

С великим горем продолжает.

Сын Остяка, почти что за проезжим вслед

С двора пошедши за зверями,

Идя нечаянно проезжего следами,

Мешок, который тот дорогой обронил,

Нашел, принес к отцу. Не зная, чей он был,

Отец сберег его, с тем, ежели случится

Хозяину когда пропажи той явиться,

Чтобы ее отдать.

По долгом времени опять

Проезжий тою же дорогой возвратился

И с Остяком разговорился,

Что деньги, от него он, ехав, потерял.

„Так это ты!“ Остяк от радости вскричал:

„Я спрятал их. Пойдем со мною,

Возьми их сам своей рукою“.

В Европе сто рублев где можно обронить

И думать, чтоб когда назад их получить?

Жить домом, говорят, — нельзя без кошек быть.

Домашняя нужна полиция такая

Не меньше, как и городская:

Зло надобно везде стараться отвратить.

И взяли кошку в дом, чтобы мышей ловить,

И кошка их ловила.

Хозяйка дому, должно знать,

Птиц разных при себе держать

Любила.

Что-ж? кошка, будучи блудлива тварь, с мышей

На ловлю птичек напустила

И на ряду с мышами их душила.

За это ремесло свернули шею ей:

„Ты в дом взята была“, хозяйка говорила,

„Не птиц ловить, — мышей“.

Детина по уши в красавицу влюбился

И, наконец, во что-б ни стало то, решился

Иметь ее женой.

Не даром столько он красавицей пленился.

Красавицы еще не видано такой.

Да полно, вот беды какие:

Обыкновенно уж красавицы такие,

Что каждый, думаю, узнал,

Кто в этом случае бывал:

Чем более их обожают,

Тем более они суровыми бывают.

Детина этот то-ж уж очень испытал.

Три года по своей красавице вздыхал,

Стенал, страдал,

Терзался, рвался и крушился,

Однако же, не мог никак ее склонить,

Чтобы любовь к себе взаимну получить.

Что-ж, с грусти, наконец, он странствовать пустился,

И для красавицы (что может злее быть!)

В дороге с бесом подружился

И письменно договорился

Во услужении его два года жить,

Чтобы красавицу в жену лишь получить.

У беса тотчас все с детиною решилось:

Рукописанье бес берет,

И слово честное детине бес дает;

А что обещано, и делом совершилось.

Хоть бес обыкновенно лжет,

Однако, тут сдержал, что сказано им было.

И время трех недель еще не проходило,

Как для детины день счастливый наступил:

Красавицу свою в жену он получил.

Но что-ж? — и двух недель с женой не проживает,

Уж беса в помощь призывает.

„Ах!“ говорит ему: „не ведаешь всего

Ты горя моего:

Два года я тебе служить, ведь, обещался,

Когда красавицы тобой я домогался;

Но нет, избавь меня ты от нея, избавь,

А к услужению хоть год еще прибавь“.

Но бес той просьбы не внимает.

А молодой

Вдобавок черту год, вдобавок и другой,

И к году год еще к услугам прибавляет.

„Хоть тяжко“, говорит, „у черта быть слугой,

Однако, легче все, чем с злою жить женой“.

Сей свет таков, что кто богат,

Тот каждому и друг, и брат,

Хоть не имей заслуг, ни чина,

И будь скотина;

И кто бы ни был ты таков,

Хоть родом будь из конюхов,

Детина будешь, как детина;

А бедный будь хоть из князей,

Хоть разум ангельский имей

И все достоинства достойнейших людей,—

Того почтенья не дождется,

Какое богачу всегда уж воздается.

Бедняк в какой-то дом пришел.

Он знанье, ум и чин с заслугами имел,

Но бедняка никто не только что не встретил,

Ниже никто и не приметил,

Иль, может быть, никто приметить не хотел.

Бедняк наш то к тому, то к этому подходит,

Со всеми разговор и так и сяк заводит,

Но каждый бедняку в ответ

Короткое иль да, иль нет.

Приветствия ни в ком бедняк наш не находит;

С учтивством подойдет, а с горестью отходит.

Потом,

За бедняком,

Богач приехал в тот же дом,

И не имел богач сей ни заслуг, ни чина,

И был прямая он скотина.

Что-ж? богачу, сказать нельзя, какой прием!

Все встали перед богачом;

Всяк богача с почтением встречает,

Всяк стул и место уступает,

И под руки его берут,

То тут,

То там его сажают,

Поклоны чуть ему земные не кладут

И меры нет, как величают.

Бедняк, людей увидя лесть,

К богатому неправу честь,

К себе неправое презренье,

Вступил о том с своим соседом в рассужденье.

„Возможно-ль“, говорит ему,

„Что так людей богатство ослепляет.

Достоинства того, кто беден, получает,

А кто богат, того пороки прикрывает?

Куды, как это огорчает!“

— Дивишься ты чему!—

Другой на это отвечает —

Достоинств, ведь, взаймы не ищут никогда,

А денег—завсегда.

„Такое-то число и год,

По силе данного веленья,

Рогатый крупный, мелкий скот

Имеет изгнан быть из львиного владенья,

И должен выходить не в сутки, в один час“.

Такой объявлен был львом пагубный указ,

И все повиновались:

Отправился козел, бараны в путь сбирались,

Олень и вол и все рогатые скоты.

„А ты, косой, куды?“

— Ах, кумушка, беды! —

Трусливый зайчик так лисице отзывался,

А сам совался

И метался:

— Я видел тень ушей моих;

Боюсь, сочтут рогами их

Министры львины. Ах! зачем я здесь остался?

Опаснейшими их рогами обнесут.

— „Ума в тебе не стало: это уши!“

Лисица говорит. — Рогами назовут:

Пойдут и уши тпруши.

Случилося у льва в чины произвожденье.

За службу должно награждать,

Но я хочу сказать,

Что злоупотребленье

И в скотской службе есть.

„Ну, как без огорченья

Возможно службу несть,

Когда достоинство всегда без награжденья?“

Так заяц говорил

(Обижен заяц был

И обойден считался):

„Я пред лицом служу, а зайцем же остался!

Медведь стал господин,

И волка наградили;

Лисицу через чин

Судьею посадили

В курятнике рядить:

Случится же судью так кстати посадить!

А где они служили?

Край света, на войне; и то

Не ведает еще никто,

Что били ли они, или самих их били.

А я,

Хотя не воин,

Хотя и не судья.

Известна служба льву моя:

Известно, я чего достоин“.

— Да где ты, друг, служил?—

Барсук его спросил.

— „Перед самим царем два года с половиной

Я всякий день шутил;

А он меня сравнил

Теперь с другой скотиной,

Котора ничего не делала нигде!“

— Ты шутствовал везде,

И чином наградить тебя бы было должно;

Твой также труд не мал!—

Барсук ему сказал —

Но произвесть тебя по службе невозможно:

Ты знаешь, ведь, мой свет,

Что обер-шутов в службе нет.

Жила у барина собака на дворе

В таком довольстве и добре,

В каком, бывало, жил чернец в монастыре,

Всего же боле,

Что жить могла на воле.

Сосед, который в дом к боярину ходил,

Собаку эту полюбил,

Да как достать ее, не знает:

Просить боярина об ней он не хотел,

Украсть ее — бездельством счел.

„Нет, надобно“, он рассуждает,