Читаем Bambini di Praga 1947 онлайн бесплатно

Било полдень.

Пан Гирман, великан-мясник с крохотной золотой серьгой в левом ухе, открыв витрину, сквозь аспарагусы и поверх ряда свиных голов глядел в свою лавку.

— Господа, — заявила там его жена, — для мясников и коптильщиков чистота — залог здоровья!

И она принялась полировать тряпочкой кафель, и груди ее прыгали так, что четверо страховщиков, агентов «Опоры в старости», не в силах были отвести глаз от выреза ее платья.

— Вы не представляете, — добавила мясничиха, — с какой жадностью эти самые аспарагусы всасывают жирный воздух.

— Вот почему на еврейском кладбище так много бузины, — сказал страховой агент пан Буцифал. — Она пускает корни и за несколько лет выпивает все до последней капли. Сосиска, милостивая пани, была восхитительная!

— Мадам, — произнес с набитым ртом управляющий «Опоры в старости» пан Крагулик, — это сосиски монастырские или франкфуртские? — И он наклонился и промокнул губы скатертью.

А мясничиха, смеясь, принесла нарезанную ветчину, подняла один розовый ломтик над открытым ртом смуглого молодого человека и воскликнула:

— Ветчинка по заказу — специально для пана Виктора!

И агент страховой компании пан Виктор Тума, красавец берберийского типа, облизал пальчики мясничихи и легонько, как будто случайно, задел своими кудрями ее грудь.

— Никакие они не монастырские и не франкфуртские, — сказала мясничиха. — Мы сами их делаем! Я и мой муженек!

И она показала на витрину, где коленопреклоненный пан Гирман как раз вкладывал в рот свиной головы желтый лимон.

— Он стоит сейчас на коленях, совсем как статуя кардинала герцога Тун-Гогенштейна на Малосгранском кладбище в Смихове, — сказал пан Виктор.

— Так вы тоже католик? — обрадовалась жена мясника.

— Тоже, — кивнул пан Виктор, и возвел горе свои синие глаза, и открыл рот — а пани Гирманова наклонилась и опустила туда тоненький ломтик ветчины, позволив молодому человеку нежно куснуть себя за пальчик.

Пан Гирман, увидев это, схватил лимон и запустил им в свиную голову.

— Ну, господа, что еще будем заказывать? — осведомилась мясничиха.

— Сосиски!

— А мне побольше хрена!

— А мне хрен с горчицей!

— А я бы попросил ветчины, — сказал страховой агент пан Тонда Угде, элегантный мужчина с розой в руке и в легком пальто, небрежно накинутом на плечи.

Мясничиха ушла в кладовую, а страховщики принялись разглядывать сквозь аспарагусы лысую голову пана Гирмана и площадь с напоминавшим о давней эпидемии чумы фонтаном, по которой ехала в их сторону женщина на велосипеде; на руле велосипеда красовался большой похоронный венок, изобиловавший колючими листьями и фиолетовыми трепещущими лентами. Подбородок у женщины был вздернут, потому что снизу его подпирали колючки магонии.

— А что это написано у нее на лентах? — спросил пан управляющий, придвигаясь поближе к витрине и по пути небрежно сметая со стула агента Тонду Угде. Тот упал на спину, а управляющий мало того, что перешагнул через него, так вдобавок еще и несильно пнул по голове.

Потом он оперся о подоконник, раздвинул аспарагусы и расхохотался так, что закапал слезами руку пана Гирмана, который все еще стоял на коленях посреди витрины.

— В полдень у нас всегда закрыто, — сказал мясник, взял свиную голову и разорвал ее пополам.

— Это ваша супруга нас пригласила, — принялся оправдываться пан управляющий.

— Ну и дурацкие же у вас шутки, — сердился Тонда, отряхивая пальто.

— Знаете, что там было написано? — повернулся управляющий к остальным. — Там было написано «Спи сладко», — сказал он, икнул и предложил: — Давайте развлекаться! Пан Буцифал, сегодня уже неделя, как начался ваш испытательный срок в «Опоре в старости», а я так толком и не знаю, почему вас уволили из Церковного управления.

— Потому что я поссорился со священником.

Мясничиха принесла тарелку с горячими сосисками.

— Вы поссорились со священником? — удивилась она.

— Да, — подтвердил пан Буцифал. — Из-за святой Терезы.

— А правда, что эта горчица называется «От священника»? — спросил пан Виктор.

— Правда, — ответила женщина, вытирая глаза, потому что хрен заставил ее прослезиться.

Страховщики беззастенчиво заглядывали за вырез ее платья и уважительно покачивали головами. Вошедший в свою лавку пан Гирман увидел это, и уши у него поползли назад, как у собравшегося кусаться коня. Он скрылся в кладовой, а потом вернулся оттуда с шестом для опускания железной шторы и приостановился возле аспарагусов. Он был такой огромный и широкоплечий, что в лавке сразу потемнело.

— Мне надо опустить штору, — сообщил он и шагнул на тротуар.

— Из-за святой Терезы? Как это? Да говорите же! — поторопила мясничиха и, придвинув к себе стул, встала на него коленями, держась за подлокотники. И она смеялась, раскачиваясь на стуле, и юбка у нее задралась, обнажив полное колено. И вот так вот пани Гирманова глядела на потолок и раскачивалась, она то наклонялась, то выпрямлялась, а ее груди торчали вперед, словно две сахарные головы, и заставляли страховщиков обмирать от изумления. И пан Виктор Тума, который платил двойные алименты и ревновал каждую беременную женщину — не потому, что она забеременела, а потому, что она забеременела не от него, совсем позабыл о сосиске в своей тарелке и даже молитвенно сложил руки, восхищаясь этим чудом природы.

А пан Гирман, держа в руке шест для опускания железных жалюзи, застыл на месте при виде того, что вытворяла его жена.

— Понимаете, мадам, — заговорил наконец пан Буцифал, — эти церковные статуи до того нежные, что и передать нельзя. Ну прямо как ваши сосиски. В общем, привез я гипсовую Терезу в Збейшин. Опускаю борт у грузовика, глянь — а руки-то у статуи отвалились.

— Руки? — смеялась мясничиха. — А пан священник что?

— Только руками всплеснул. Я ему говорю, знаете, святой отец, давайте я сбегаю в магазин за мешком гипса да и загипсую эти руки не хуже чем в больнице. А он на это — нет, Тереза мне здоровой нужна.

— Здоровой? — смеялась мясничиха.

— Пришлось мне с этой статуей назад ехать, — продолжал пан Буцифал. — Погрузил я, значит, другую, привез ее обратно в Збейшин, поставил внизу на ступеньку и поднимаюсь себе с накладной в церковь. А на самом верху лестницы стоит священник и смотрит мне за плечо… я оглядываюсь, а этот гад…

— Священник? — веселилась женщина.

— Да нет, тот, что как раз ехал мимо на велосипеде. Задел он эту самую статую рулем, и она закачалась… Священник сбежал по ступеням, в последнюю секунду схватил Терезу и говорит мне: «Хорошо, что успел, а то пришлось бы тебе отправляться за ней в третий раз!» Вот только он, когда бежал, на мозоль мне наступил, а это никому не дозволено. Я ему так и сказал: «Хоть вы и служитель Божий, но на мозоль я себе наступать не дам!» И пихнул статую, а она упала и разбилась вдребезги. И тогда святой отец написал жалобу, и Церковное управление в ответ выпихнуло меня, и я стал агентом «Опоры в старости». А хрена у вас больше нет?

— Сейчас принесу, — сказала мясничиха. — Знаете, когда мне было семнадцать, я хотела уйти в монастырь.

— В мужской? — уточнил управляющий.

— Сегодня бы точно в мужской… а тогда я была такая набожная… Ладно, чего уж теперь говорить! Папенька умер, и пришлось мне променять четки на мясницкий нож. Ах, господа, до чего же тонко эти вот самые руки умеют нарезать ветчину… — вздохнула Гирманова, и прекратила раскачиваться, и поставила ноги на пол, но вздернувшаяся юбка по-прежнему врезалась ей в тело повыше колен, и Гирман, увидев это, замотал головой, и его золотая серьга блеснула в мочке уха, точно яркая точка под вопросительным знаком.

— Эй, сосед, что у вас стряслось? — вкрадчиво спросил шляпник Курка.

— Да ровным счетом ничего…

— Неужто? А мы с женой глядим из своей лавки, и она мне и говорит: «Вильда! Наш Гирман мало того, что совсем распух от ветчины, так еще и с лица бледный. Что-то у них там творится!»

— Да уж творится! Видите, сосед, мужчин у меня в лавке?

— Какая-то комиссия, да? — обрадовался шляпник.

— А вот и нет, — соврал Гирман. — Пришли, понимаете ли, попросили тарелки и горчицу, а мясо, мол, у них свое, из дому принесли. Прямо боюсь туда заходить, еще учиню чего!

— А потом что?

— А потом один из них достает из кулечка три яйца и велит мне их сварить, потому что он на диете. Так я их ему варю, а он шасть ко мне за спину, палец поднял и говорит: «Смотрите не переварите! Ровно три минуты!»

— Кошмар! — ликовал шляпник. — С тех пор, как в школах перестали преподавать закон Божий, люди совершенно распустились. Мне, сосед, вас искренне жаль, — сказал пан Курка, и в голосе его прозвучала неприкрытая радость. И он пошел к себе в лавку, но на полпути опустился на одно колено, притворившись, будто завязывает шнурок, и рассмеялся так, что закапал слезами носок башмака. — Хорошо-то как, — шептал он.

Гирман вдел крюк палки в железную петельку на жалюзи и потянул, но штору, как назло, заело. Он потянул снова. Штора не подалась.

Тут мясник заглянул через витрину в лавку и увидел там свою жену, которая все так и стояла в поддернутой юбке, словно собравшись вброд переходить ручей. Нервы Гирмана не выдержали, и он потянул изо всех сил. Крюк выскочил из петельки, и пан Гирман сначала спиной вперед перебежал тротуар, а потом быстро-быстро попятился мелкими шажками; у него было чувство, что на спине он несет рюкзак кирпичей: это его тело неудержимо стремилось сделать кувырок назад… И пан Гирман брыкался, противясь будущему падению, он сжимал в руке палку для опускания железной шторы и боролся с силами, вынуждавшими его, владельца процветающей мясной лавки, рухнуть навзничь посреди городской площади.

Две благонравные ученицы продавщиц из магазина «Лидия, изготовление бюстгальтеров и корсетов» сидели на скамейке возле чумного фонтана и обедали бутербродами. При виде пана Гирмана, мчавшегося спиной вперед, они быстро встали, подхватили каждая со своей стороны скамейку и унесли ее с пути, по которому чуть позже пролетел пан Гирман.

— Доброго дня вам, пан мясник, — поздоровались они и, усевшись на скамейку, продолжали есть бутерброды, приготовленные их мамами. Пан Гирман прорвал огромную афишу, которая большими буквами приглашала всех горожан на Венецианскую карнавальную ночь. Он сломал подпорки этой афиши и упал на спину, а ноги у него занесло так, что он пнул себя ботинком в лоб. Вдобавок пан Гирман ударился затылком о железную ограду. Шляпник Курка пробежал по площади, раздвинул бумажные лохмотья афиши и спросил:

— Ну как, сосед, голове-то сильно досталось?

Гирман сел и бережно себя ощупал.

— Хорошо еще, что вас видело не так уж много народу, — наслаждался шляпник.

Гирман поднялся, взял свою палку и пошел прочь.

— Болит?

— Еще как! — ответил Гирман.

— Вы не представляете, до чего мне вас жалко, — сочувствовал шляпник, но злорадства ему скрыть не удалось, и он был вынужден опять сгибаться к шнурку на своем башмаке. Он так смеялся, что обслюнявил колено, в которое шептал: «Хорошо-то как…»

— Не подумайте, что я хвастаюсь, — сказал в лавке пан Буцифал, — но если, мадам, вы прямо сейчас выложите десять миллионов, то Церковное управление оборудует вам целый храм… как говорится, под ключ! Ведь у нас есть свои маленькие фабрики, где делают церковные кафедры, и свои цеха, где по меркам шьют облачение для священников, отличные сутаны всего за восемь тысяч двести крон пятьдесят геллеров, и свои золотошвейные и кузнечные мастерские… — вот как говорил страховой агент пан Буцифал, а пан Гирман опустил наконец штору, вошел в магазин, взял большой оловянный таз, открыл витрину и принялся за уши хватать свиные головы и швырять их в таз.

— Да, мадам, — продолжал Буцифал. — Церковное управление распоряжается виноградниками, и винными погребами, и церковным вином… А еще у нас есть два женских монастыря, где пекут облатки на всю страну.

Тут все обернулись и увидели, как мясник высыпал на колоду свиные головы, взялся за одну, поднял ее — точно благословляя этой головой присутствующих, — положил обратно на колоду, привычно провел подушечкой пальца по острию мясницкого топора. И единым махом рассек свиной череп.

— Отличный удар, — заметил пан управляющий и прикоснулся к собственному лбу.

— Может, нам уже пора? Эта сцена возле колоды, не таит ли она в себе намек на нашу возможную судьбу? — вопросил пан Виктор.

— Уж не ревнив ли случайно многоуважаемый супруг? — прошептал пан Буцифал.

— Да что вы, господа, — во весь голос воскликнула мясничиха, — и почему только вы такое вообразили? Мой Фананек — и вдруг ревнует?! Ведь у него же нет ни малейшего повода. Фананек, вот тут спрашивают, ты часом не ревнуешь?

Пан Гирман взял большую ложку, молча смерил страховщиков взглядом и принялся вычерпывать из свиной головы мозги и сердито кидать их в фарфоровую миску.

— Что-то у меня в голове свербит, — сказал управляющий и приложил ладонь к пробору.

Мясник взял ценник на острой проволочке и воткнул его в мозги в миске.

— Ну вот, опять кольнуло, — сказал управляющий.

Пан Буцифал поднялся с места, подошел к колоде и проговорил:

— Хозяин, когда делаешь такие вот сосиски, все ведь от мяса зависит, правда?

Гирман подровнял на колоде четыре головы и четырьмя мощными ударами рассек свиные черепа.

— От мяса! Скажете тоже! — вскричала его жена. — Самое важное, господа, это приправы. Мясо — дело десятое. Пан Виктор, вот вы что больше всего любите?

— И вы еще спрашиваете, — шепнул тот.

— Да нет, — зарделась мясничиха, — я имею в виду, кроме этого. Что вы больше всего любите из еды?

— Винные колбаски.

— Так я, господа, могу приготовить вам самые натуральные винные колбаски из простой воды, и никакой химик ее не распознает. Вода, вот истинный дар Божий! — смеялась она. — Не верите? Тогда загляните в нашу кладовку. Пан Буцифал, а какие фирмы делают священные картинки для паломников?

— Мы сами и делаем, милостивая пани, — ответил Буцифал, направляясь с приятелями в кладовую, где в полутьме сиял огонек газовой горелки, похожий на фиолетовый цветок чертополоха. — А еще мы делаем, а потом поставляем во все места паломничества четки, кропильницы, хрустальные шары с Заступником земли Чешской… И, разумеется, крохотных Пражских Младенцев Иисусов, которых прозвали Bambini di Praga, — добавил пан Буцифал, выглядывая из темной кладовой через сияющее окошечко во двор, где на жарком солнце стояла большая мясорубка, вокруг которой вились привлеченные остатками вонючей требухи золотые и зеленые мухи.

— А вы что любите больше всего? — спросил в свою очередь пан Виктор.