Читаем Бктриана(Затерянные миры. Т. XXII) онлайн бесплатно

Дорога шла отвесно, прямой линией спускаясь с горы. Тахтараван — разукрашенный ящик с бубенцами — был укреплен на двух палках.

Передняя лошадь оседала на задние ноги — ящик почти врезался ей в круп. Палки, привязанные к хомуту, задевали и натирали бока. Камни осыпалась под копытами. Задняя — крупная кобыла золотой масти, — упиралась всеми четырьмя ногами, медленно скользя в оседающей каше земли, камней и щебня.

За тахтараваном ехали пять всадников: два европейца и три афганца. За ними цокали копыта невидимых за поворотом лошадей — караван был большой.

Солнце зашло, и ночь сменила день: в пустыне вечеров не бывает.

Показались первые бледные звезды, заплакал шакал, из-за вершины гор показалась луна. Караван спускался с горы. Голова его исчезала в расщелине, хвост терялся во мраке и только в середине лунный блик, прорываясь сквозь горную щель, освещал появлявшихся и исчезающих всадников. Блестела сталь копий и штыков, развевались зеленые, белые и желтые чалмы, раздавался храп коня, гортанный крик человека, звон цепей, соединявших вьюки.

Ночь жила невидимой жизнью: поспешно убегал шакал, шипела змея, уползая в камни, гепард следил светящимися глазами за движением теней, вдыхая запах лошадиного пота.

На фоне открывшейся долины, плоской, как тарелка, зубчатым профилем чернели стены рабата. Огромные чугунные ворота его были увенчаны башней. На ней недвижимо стоял часовой.

Медный и тонкий звук трубы прорезал ночную тишину. Тотчас же раздались крики команды, и кони вытянулись в одну ленту. Офицеры выдвинулись вперед.

Медленно, скрипя открылись ворота, обнажая четырехугольник двора и серебристую струю неумолкаемо журчащего фонтана.

Оттуда, дробя высохшую землю подкованными сапогами, под сухой барабанный рокот и свист дудок двинулась пехота.

Гортанный крик команды, короткий шум поворотов. Всадники и пехотинцы вытянулись в две линии, глядя друг на друга.

Тогда, медленно волоча за собой свою четырехугольную тень, выплыл тахтараван и темным пятном замер между ними.

Громадная фигура человека, накрытая сверху белым колпаком шлема, вылезла из ящика. Человек открыл рот и рявкнул.

В ответ закричали люди, запели дудки, перекатилась барабанная дробь, заиграли трубы и кони заржали, поднимая морды к звездному небу.

Человек повернулся и пошел во двор.

Человек был очень высок ростом и широк в плечах. Он тяжело ступал по крутой лестнице, поднимаясь в отведенную ему комнату. Это была зала со сводчатым потолком.

Ее пол и стены, сложенные из громадных плит гранита, тонули во мраке. В линиях арок, в ее размерах, в суровости камней, от которых веяло вечностью — была особая возбуждающая сила. Очаг, напоминавший камин, был забит саксаулом. Около него лежали кошмы, светившиеся своей белизной, сваленные в кучу подушки и бархатные валики. Рядом стояли подносы с чаем, дынями, свежеиспеченными лепешками хлеба. Человек подошел к маленькому, прорубленному в толще стен окну.

Во дворе, вытягивая языки пламени к небу, горели костры. Вокруг одного из них недвижимой цепью сидели согнувшиеся фигуры. Блеяние бараков наполняло воздух. Один из сидевших у огня встал, подошел к стаду, мягким и сильным движением выдернул из-за пояса короткий кривой нож и вонзил его в горло самому маленькому из животных.

Кто-то кашлянул, и человек обернулся.

За ним стоял афганец громадного роста в кружевной чалме и плаще белого курка.

Он был родом из Балха[1], и в его лице сочеталась красота греческих линий с резкими чертами диких горцев. Большие глаза смотрели властно и спокойно, прямой нос, твердые линии рта и подбородка отражали волю.

— Я думаю, — сказал он, быстро дотронувшись концами пальцев обеих рук до глаз и рта, — что саиб не откажется съесть плова и ничего не будет иметь против того, чтобы затопили очаг.

Он говорил по-персидски, но с очень гортанным выговором.

Европеец снял шлем, бросил его в сторону и опустился на подушки.

Вошли слуги. Их белые шаровары, острые загнутые носки туфель и высокие чалмы замелькали в темноте залы.

Воздух наполнил шедший со двора запах жареного мяса, в очаге пылал огонь, танцуя отражением на стенах и потолке, а человек стал раздеваться, готовясь ко сну.

Кровать — груда подушек на бархатных подстилках в нише стены — была готова. Он лег, прикрывшись сверху пледом.

Невольно ему пришла в голову мысль, что в этой самой нише каждую ночь в течение веков ночуют путники, кто бы они ни были и куда бы ни двигались. Сердце Азин пересекалось в этой точке. Из Индии в Туркестан, из Персии в Бухару и из Тибета в Аравию долгие дни через пустыни и горы двигались люди и животные. Здесь проходили армии, проезжали купцы, пробирались смелые ученые и разбойные племена с гор налетали саранчой.

Ниша была выложена такими же камнями из гранита, как и вся комната, только меньшего размера. Они были изрезаны и исцарапаны надписями, знаками и рисунками. Арабские буквы, куфические надписи[2], иероглифы[3] гератских[4]евреев покрывали всю ее поверхность. Одни из них были почти незаметны, другие довольно ясны. И среди них он заметил совсем свежую и странную надпись на английском языке.

Видимо, она возбудила его любопытство: он встал и направился к светильнику. Это была глиняная чаша, наполненная маслом. В ней плавал горящий, похожий на глисту фитиль.

Высоко приподняв светильник в руке, человек нагнулся над углублением ниши и прочел уже вполне освещенную надпись:

Север. Справа — 6, снизу — 3.

Человек опустил светильник и сел. Потом вытащил положенный под подушку портсигар, зажег папиросу и начал курить. Шли минуты. Тишину прорезало ржание коня и перекликание часовых. Дрова догорали, ночь бледнела в окне, холод переходил в утреннюю сырость. Рядом с человеком росла пирамида окурков.

Потом он встал и пошел по каменному полу залы большими шагами. Он шел на северную стену так, как будто вместо нее было пустое пространство. Подойдя к ней, он задержался, пытливым взглядом осматривая камни. Шестой камень справа от угла был третьим снизу. Тогда, ухватившись за четырехугольник гранита, человек с яростью начал его тянуть к себе. Его движения были настолько порывисты, что он почти упал с вытянутым камнем. Жадными руками он залез в зияющую дыру. Первое мгновение ему казалось, что там ничего нет. Но тут же концы его пальцев ощутили мягкость бумаги. Вытянутый и сплющенный сверток исписанных листов предстал перед его глазами. Он понес их к огню, держа обеими руками, как путник в пустыне держит в горсти зачерпнутый из источника остаток воды.

И вот что он прочел, склонившись над листками, озаряемый неровным и слабым светом масляной плошки.

Тегеран, 10 января 20 г.

Я не видел отца 17 лет (8 — ушло на колледж, 5 — на Кембридж, 4 — на Персию и Индию)[5]. Сегодня я сидел и разбирал найденные вместе с Броуном новые рубаи Омер Хайямы[6], когда меня позвали в посольство. Я думал, что я нужен первому секретарю Стоку, но меня провели прямо к послу. Сэр Перси Лоренс сидел в своем кресле очень прямо, глядя на меня своими мутными глазами. Рассматривая его, я окончательно убедился, что у него баки крашеные. Правая была чуть светлее левой и в нижней своей части даже совсем седая.

— Сэр Артур, — сказал он, — я получил письмо от вашего батюшки лорда Пальмура. В нем… — и, вставив монокль, он начал рыться в своем столе, рылся очень долго и ничего не нашел. Потом стал обшаривать свои карманы и обнаружил письмо вместе с какой-то другой бумажкой:

— …он просит меня срочно откомандировать вас в Англию. Он чувствует себя плохо и, кроме этого, имеет вам что- то передать лично. Так как вы находитесь здесь в научной командировке и от меня не зависите, то все, что я могу сделать, — это оказать вам посильное содействие в отъезде.

После этого он спросил меня, был ли я с отцом в Египте и в России, когда тот был в этих странах послом. Я ему ответил, что в это время учился, а потом уехал сюда и очень давно не видел своего отца. Он погладил баки, посмотрел в окно, вздохнул — я понял, что ему скучно — встал и ушел.

12 января.

Сегодня я уезжаю через Багдад и Индию в Англию. Все рукописи, фотографии с надписей и даже подлинные плитки я оставляю здесь у Броуна, рассчитывая вернуться через несколько месяцев.

Нью-Кэстль, 5 февраля.

Когда я въезжал на машине в ворога нашего парка, мне казалось, что только вчера я здесь бегал, задрав штаны и охотясь за Джерри — сыном соседа-лорда Ридинга[7]. Теперь он в верхней палате произносит речи по пять часов подряд, усыпляя самого лорда-президента[8].

Особенно мила моя старая комната: в ней та же пузатая мебель, охотничьи гравюры и первые томики Диккенса. Отец сидел в кресле у камина, укутанный пледом. У него задрожали губы, когда я его обнял. Потом он откинулся на спинку и начал меня рассматривать. В его лице нет неприятных старческих черт: крупный орлиный нос и очень мохнатые брови делают его похожим на птицу. Он высморкался, покашлял и очень подробно начал расспрашивать о моих знаниях персидского языка и наречий центральной Азии: урду-пушту[9] и узбекского. Он интересовался также племенным составом этих районов и целым радом других вопросов.

Я подумал об этом несколько необычайном способе разговаривать с сыном после 17 лет разлуки. Мои мысли были прерваны приглашением к обеду, во время которого отец ничего не говорил.

Потом он вызвал меня в кабинет и сказал следующее:

— В нашей семье из рода в род старшие сыновья вместе с титулом наследуют и обязанность быть членами «Белой кокарды». Это требует объяснений. Как тебе известно, в Англии существует «Интеллидженс-Сервис». Это учреждение, о котором конституция говорит, что «задачей его является защита интересов Великобритании во всем мире», что оно не обязано отвечать на запросы министров, но последние могут писать туда свои пожелания, и что начальник его известен лишь королю и премьер-министру. «Интеллидженс- Сервис» имеет в своем распоряжении корпус «Белой кокарды». Члены «Белой кокарды» набираются из состава английской аристократии для тайной работы в какой-нибудь определенной стране в пользу Англии. Какой бы профессией они ни занимались, они должны быть подготовлены еще к специальной работе и знать хорошо ту страну, куда они будут посланы. Я был дипломатом по профессии и работал для «Интеллилженс-Сервис» в России, ты — этнограф[10] и лингвист[11] — будешь работать в Средней Азии. Каждый член «Белой кокарды» записывается туда отцом при рождении, и организация с этого момента сама ведет его личное дело, следит за ним, его привычками, образованием, изучает свойства его характера и, наконец, наступает день, когда она требует его явки.

Он встал, открыл сейф, вделанный в стену, и вынул оттуда синий лист бумаги, на котором была выдавлена белая кокарда и напечатано на машинке: 6 февраля 1920 г.

— Итак, Артур, — сказал он, — это значит, что 6 февраля за тобой заедут и с этого числа ты поступаешь в распоряжение «Белой кокарды».

С этими словами он закрыл несгораемый шкаф и прибавил:

— А теперь оставь меня — я очень устал.

Мне кажется, что он был очень взволнован.

6 февраля.

Сегодня за мной явился мужчина среднего роста, одетый в скромную черную пару, весьма мрачного вида. Он закрыл дверь и сказал:

— Сейчас вы получите документы на имя мистера Джеррама Форла. Таким образом, лорд Артур Пальмур перестает существовать. Кроме этого, вы сложите вещи и поедете вместе со мной.

— Куда? — спросил я.

— В Девоншир, в школу индивидуального обучения[12], — ответил он.

8 февраля.

Вначале, когда мы въезжали в глухие чугунные ворота красного кирпичного здания, мне казалось, что это казарма, потом, проходя по громадным лабораториям, где люди в белых халатах занимались какими-то опытами, я был уверен, что это больница, и, наконец, когда, после заполнения анкет и снятия фотографии и отпечатков пальцев, меня привели в мою комнату — ее белые стены и решетки на окнах делали се похожей на тюремную камеру.

9 февраля.

Итак, я, скромный ученый, занимавшийся до этого изучением куфических надписей и плиток с вавилонскими письменами, знаю: под почтовой маркой можно симпатическим[13] способом скрыть зашифрованное и умышленное письмо с целого листа пишущей машины. Всего открыт до сих пор 16.531 состав симпатических чернил. Или, например, как сообщить из пустыни только что полученное донесение: радиопередатчик типа АВ-14 величиной с кодак среднего размера вызывает секретный радиоприемник своего сектора. Если вызывать из Мазар-и-Шерифа[14], то приемная станция будет в Пешавере. Он относится к сектору АУ и, следовательно, призывные знаки будут тоже АУ.

10 февраля.

Нас около ста обучающихся, и ни один не видит другого.

15 Февраля.

Афганская армия со времени пребывания там Джемаль-паши[15] перешла на турецкое деление: фирга, лива, алай[16]. Локайцы — особое горное племя в Восточной Бухаре — очень воинственное. От их отношения к восстанию Энвер-паши зависит весь исход борьбы.

16 февраля.

Сегодня я прибыл в Лондон и явился по указанному мне адресу.

Меня провели к очень изящной и хорошенькой леди. Вся квартира напоминала дом среднего чиновника. В середине разговора о погоде вошел джентльмен, похожий на военного в штатском платье.

— Итак, — спросил он, — какие сигары вы любите?

— Больше всего манильскую «флора фина», с головкой льва на бумажном кольце.

— Пойдемте.

В несколько минут в соседней комнате — очаровательной дамской уборной — он мне налепил баки, надел парик и передал жестяную марку, на которой была выбита белая корона и какой-то номер.