Читаем Бакалавр (СИ) онлайн бесплатно

Памяти моего отца, Александра Баранчука, не успевшего прочитать эту книгу.

Автор выражает благодарность:

Катерине Ремингтон за истинный талант сплетать свои слова, слушать и слышать чужие, и готовность выступать в роли бета-листера.

Александру Залищуку за любезное разрешение использовать в тексте его стихи.

Николаю Дешко за своевременное просвещение автора по вопросам, в которых автор слабо разбирается, и ироничную критику, не переходящую в наезд на дилетанта.

Грохнуло так, словно над крышей небольшого дома, вросшего в едва возвышающуюся над морем скалу, разорвался фугас. Какая уж тут звукоизоляция, о чём вы… Секунда оглушительной тишины кокетливо — как игривая кошка лапой — ударила по насторожившимся ушам. А потом ослепительная многорогая молния на секунду соединила клубящиеся чёрные тучи с беснующейся чёрной водой, поднявшаяся, казалось, до неба волна врезалась в прозрачную стену дома — и гром ударил снова.

Человеку, незнакомому с погодной кухней экваториальной зоны Атлантиды, треугольная гостиная показалась бы странной. Но таких — незнакомых — было крайне мало. Да и то: первый же год (и даже месяц) пребывания в кампусе Нильсборского Универа даже обслуживающий персонал отучал видеть странное в чём-либо. Что же касается студентов и преподавателей… а у хозяйки дома за плечами были три года бакалавриата… Ну, эта публика сама по себе была настолько странной, что треугольный дом числился по разряду не обыденностей даже, а так, архитектурной замшелости.

Три угла дома, сориентированные по розе ветров, позволяли рассекать воздушные потоки, и строеньице, при всей кажущейся хрупкости, успешно противостояло капризным стихиям. Разумеется, не стоило забывать и о том, что единственный наземный этаж надежно опирался на два подземных. И как бы ни колдовала злая ведьма Востока, унести этот домик не мог ни один ураган.

Женщина, стоящая возле пары вазонов с комнатными деревьями, почти беззвучно выругалась. Потом отступила на шаг от потоков воды, струящихся по стеклу, и вернулась к прерванному громом разговору:

— Да всё я понимаю, Шерман. Своим ребятишкам ты платишь за доставку, а не за самоубийство…. Вот что… приготовь для меня ужин на свой вкус, я заберу сама. А, может, там же и съем. Что? Не слышу тебя! Помехи! До встречи!

Ухмыльнувшись своему отражению (двойному из-за острого угла схождения стенных панелей), женщина сбросила в коммуникаторе сеанс связи и отправилась одеваться. Гостей Лана Дитц не ждала, нежданных принимать не собиралась, а потому и необходимости в одежде — дома — не видела. Но теперь ей предстоял выход на люди, а, стало быть, одеться всё-таки придется.

Правда, особых — и не особых тоже — изысков не будет. В такую погоду, да ещё для выбранного средства передвижения, сгодятся только облегающие спортивные шорты и такой же топ, едва прикрывающий грудь. Ну, добавим очки с водооталкивающими стеклами. А вот ботинки придется надеть серьёзные. И доску взять самую тяжёлую из всех шести, имеющихся в наличии. И заплетенные в очень короткую косу волосы присыпать «водопадом», чтобы не намокли: в такую погоду никакой головной убор или капюшон не спасет.

Пять минут спустя она уже поднялась на крышу, на ходу поправляя широкий пояс, игравший, помимо балластной, функцию пульта управления гравидоской.

Среди студентов Нильсбора высшим шиком считалось контролировать капризное средство передвижения без дополнительной электроники, исключительно собственной ловкостью и чувством равновесия. И Лана, как правило, действовала именно так. Отличная тренировка и без того незаурядного вестибулярного аппарата, чистое удовольствие от власти над телом и несущей его доской… Да и о репутации забывать не стоит.

Сегодня, однако, она не собиралась рисковать. Ибо хороший ужин — и возможность до него дожить! — с детства ценила куда выше, чем гипотетическую возможность утереть нос кому бы то ни было.

Кроме того, следовало принимать во внимание то, куда она отправляется. Сейчас, за пару недель до начала семестра, «Бар» наверняка битком набит абитурой. А эта публика, ещё не проникшаяся своеобразным этикетом кампуса, может потребовать некоторого вразумления. Поэтому внутренние, незаметные посторонним, кармашки пояса были набиты мелкой, но от этого не менее смертоносной сталью. Да и широкие кожаные браслеты тоже не были только украшением.

Сплошное двухметровое ограждение крыши довольно успешно защищало от воющего над головой ветра, но это до поры. Куда-либо лететь совершенно не хотелось. Однако в такой вечер, как сегодня, доставить что-то на Правый Мизинец — именно так именовалась скала, на которой стоял дом Ланы — могли разве что сотрудники службы «Пегас». И цену за это запросили бы такую, что хватило бы на тридцать ужинов. Или даже на тридцать пять. Деньги у неё были… чего не было, так это желания лишний раз демонстрировать их наличие. Хватало и дома, который обычно арендовали на троих, и который она втихаря попросту купила, нафаршировала по своему вкусу и жила в нём одна. В общем, лететь придется.

Широкий толстый рант ботинка с характерным щелчком занимает свое место в массивном креплении. Карабин на конце вытяжного троса цепляется за кольцо на поясе. Другой его конец вообще никогда не снимается с леера, идущего от крыши до верхнего края ограждения. Тут главное — вовремя отстегнуться. Антиграв на малый… понизить центр тяжести до выяснения реальной обстановки на открытом воздухе, практически распластаться на доске… выше… ещё… ещё… визг отброшенного троса тонет в свисте ветра… вперёд!

Собственно, всей этой кутерьмы можно было избежать, поселись Лана в Старых Кварталах. Так именовались неровные ряды строений и строеньиц, окружающие стартовые столы космопорта, место которого занял университет.

Когда-то, так давно, что даже и желающие порыться в архивах находились через два раза на третий, близость к экватору играла немалую роль в деле планирования стартовых и посадочных площадок. Разница в силе тяжести и вызываемом ею ускорении свободного падения на полюсах и на экваторе совершенно не замечалась людьми, зато прекрасно ощущалась кораблями. И жалкие — в случае старушки Земли — пять сотых метра в секунду за секунду оборачивались при регулярных массовых полетах недурной экономией на топливе и техническом обслуживании. Также крайне желательным было наличие поблизости моря, а еще лучше океана, готового принять в свои могучие объятия аварийный, падающий корабль.

Но всё течёт, всё проходит. Одно за другим сменились несколько поколений двигательных систем. Маневренность кораблей в атмосфере от стадии «хоть бы мимо поля не промахнуться» усовершенствовалась до «приткнуться с запасом десять метров». Системы космодромного наведения научились загонять на безопасную траекторию любые развалюхи, вне зависимости от их состояния и наличия на борту дееспособного экипажа.

Романтика покорения Космоса ушла в прошлое вместе с отважными покорителями. Их место заняли ушлые, ценящие свое время, деньги и комфорт коммивояжеры. Как-то очень быстро выяснилось, что погодный бардак на экваторе мешает деловым операциям и портит причёски спутницам торговых агентов. Да и логистические схемы оказались не в пользу далеких перевозок грузов по суше, воздуху и морю. Экваториальные космопорты сначала захирели, а потом и вовсе закрылись.

Трудно сказать, насколько святым местом был первый космопорт Атлантиды, но пустовало оно недолго. Несколько сравнительно крупных островов, центр которых был идеально выровнен под стартовые столы, и уйма мелких живописных островков, рифов и просто торчащих из воды камней приглянулись основателям Нильсборского Университета. В центре самого большого острова, вознесенная высоченным постаментом выше даже флюгера на часовой башне ратуши, располагалась статуя Нильса Бора, чье имя носил университет.

Как ни ярился ветер, пытавшийся сорвать Лану с гравидоски, она выполнила привычный ритуал облёта вокруг статуи, изображавшей знаменитого ученого совсем молодым. Вспыхнула в отблеске очередной молнии и тут же погасла надпись: «Высоту можно измерить по-разному».

Легенда гласила, что однажды некий профессор-физик дал своим студентам задание: измерить высоту здания с помощью барометра. Все дружно кинулись высчитывать по известной формуле связь между разницей атмосферного давления на поверхности и над ней… и только один юноша заявил, что это ерунда.

Во-первых, сказал он, можно измерить высоту барометра, привязать к нему шнурок и спустить его с крыши. Длина шнурка плюс высота барометра даст искомый результат. Во-вторых, можно сбросить барометр с крыши и заметить время падения. В-третьих, зная высоту барометра и воспользовавшись подъемным механизмом, можно просто промерить стену, применив многострадальный прибор в качестве единицы измерения. В-четвёртых, в солнечный день можно измерить тень от барометра, тень от здания, и высчитать элементарную пропорцию. Ну и, наконец, самое простое. Можно прийти к управляющему зданием и сказать ему: «Господин управляющий! Посмотрите, какой прекрасный у меня барометр! Он — ваш, если вы скажете мне, какова высота этого дома!»

Так это было или не так — история умалчивала. Доподлинно известно было лишь то, что студент, которого звали Нильс Бор, в свой срок получил-таки Нобелевскую премию по физике.

Однако легенда оказалась на редкость живучей. Она росла, ширилась, обрастала подробностями. Обрела самостоятельность и способность диктовать модус операнди даже людям, никогда не слышавшим её. Как следствие, студентами и преподавателями Нильсборского Универа становились лишь те, для кого не существовало ни рамок, ни авторитетов.

И странно было бы, если бы в этой пёстрой компании не нашлось места для мрины, приёмной дочери вулга, офицера Галактического Легиона, шанхайского консультанта и просто обормотки. Последнее, с точки зрения Ланы Дитц, должно было сыграть решающую роль при оценке результатов вступительных тестов. А там — кто их знает, членов приемной комиссии, чем они руководствовались. Приняли, и ладно.

Учебные корпуса, лаборатории, дома профессуры и несколько крохотных частных посадочных квадратов располагались на главных островах. Ближе к центру, с тем расчетом, чтобы никакой прилив не достал. Приливы, кстати, были одним из главных факторов, повлиявших на судьбу космопорта. Три луны Атлантиды регулярно устраивали такую чехарду, что хоть святых выноси. Хорошо хоть, троелуние случалось далеко не каждый день. И даже не каждый месяц. Увы — сегодня оно всё-таки случилось.

Поэтому вход в «Бар» со стороны канала, рассекавшего центральный остров кампуса на две почти равные части, был сейчас недоступен. По той банальной причине, что уровень воды доходил аккурат до середины входной двери и полностью скрывал, к примеру, уличную стойку для гравидосок посетителей.

Это, разумеется, не стало для Ланы неожиданностью. Но необходимость приземляться на крышу, при таком-то ветре, никакого удовольствия по определению не могла доставить. Даже в том случае, если крыша пуста. А сейчас, поднявшись выше ограждения, уже развернувшись в воздухе и встав на посадочную глиссаду, Лана увидела, что места не то, чтобы нет… есть. Но большую часть пространства для посадки занимает аэротакси пресловутых «Пегасов».

Лана молниеносно присела и откинулась назад, насколько позволяли зажатые в креплениях ботинки. Доска практически встала на ребро. Мелькнул — в опасной близости — разинутый рот мужчины, сидящего на месте пилота. Но почти погашенная резким виражом инерция уже протащила девушку под повисшей плоскостью несущего винта. А отсутствующий здесь ветер не мог ни на что повлиять. Поэтому всё, что требовалось от Ланы — раскрыть крепления и скатиться с доски одновременно с отключением антиграва.

Доску — в стойку (Лана принадлежала к тем немногим, кто имел право приземляться на крышу «Бара»). Ленивый салют беззвучно аплодирующему пилоту коптера. А теперь можно спускаться в шум и гам, слышный даже на крыше в грозу.

В «Баре» творилось чёрт знает что. Оно всегда там творилось. Но сейчас, когда заведение заполнили абитуриенты, обычный уровень чёрт знает чего казался образцом тишины и благопристойности. Получение знаменитого коричневого конверта с пятью синими сургучными печатями являлось признаком исключительности где угодно — но только не на Атлантиде. А потому следовало выпендриться как можно ярче. Чтобы заметили. Чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в решении приемной комиссии. Чтоб уж наверняка. Бардак, короче.

Лана не отказала себе в удовольствии съехать на окружающую общий зал галерею по перилам лестницы, связывающей её с крышей. И — вполне предсказуемо — оказалась в железных объятиях Луи. Здоровяк, променявший не слишком удачную карьеру боксера на хлебное место охранника в «Баре», практически бессменно сторожил лестницу, ведущую наверх. Также в его ведении находилась неприметная дверь, за которой располагались частные владения хозяина. Но туда редко кто совался, а вот лестница…

В общем, Лана ничуть не удивилась. В отличие от Луи, гаркнувшего так, что его услышали, должно быть, и на другой стороне канала:

— Ты!.. Ты откуда взялась?!..

— На доске прилетела, — хмыкнула Лана, недвусмысленно поводя плечами.

Хватка немедленно ослабла. Пары-тройки дружеских спаррингов этим двоим вполне хватило для взаимного опасливого уважения. Лана уяснила, что под апперкот Луи лучше не попадать. Луи уяснил, что если апперкот не прошёл, то дело плохо.