Читаем Багамарама онлайн бесплатно

У нас, заблудших джентльменов из федерального «загородного клуба» Бейпойнт, есть одна хорошая традиция: тех, кто выходит, мы провожаем громко и со смаком, закатываем настоящую вечеринку с участием представителей обслуживающего персонала. Текут реки шампанского, заключенные курят кубинские сигары и играют в карты на деньги — в общем, отрываются от души.

В большинстве тюрем вы такого не увидите. Как правило, охранники ходят королями, шпыняя затюканных заключенных и вытягивая из местных обитателей их скромные денежки — каждому хочется урвать свой кусок пирога, учитывая скудность федерального бюджета. Эротические журнальчики, наркотики — ходовой товар в паршивой тюряге для нищих; одни сотовые телефоны во сколько обходятся! Ты платишь за год вперед, причем двести пятьдесят долларов — на лапу охраннику. После работы он возвращается домой смотреть спутниковое телевидение, довольный собой властелин жизни, и считает это жалкое существование объектом зависти любого урки.

Однако в федеральной тюрьме Бейпойнт все совсем иначе. Алюминиевые нары провисают под тяжестью первосортных белых воротничков: как минимум двух бывших конгрессменов, прежнего спикера сената Флориды и целого штата «оступившихся» финансистов — хватит укомплектовать бизнес-школу по корпоративному мошенничеству в особо крупных размерах. Здешние надсмотрщики гроша ломаного не стоят — это всего лишь прислуга, горничные с повышенным уровнем тестостерона. Потому что тут на нуждах и потребностях зэков не заработаешь — другой контингент. Эти люди привыкли к хорошей жизни: до заключения каждый как сыр в масле катался и намерен продолжать в том же духе по его окончании. Им по большому счету ничего не нужно, а если что и понадобится, вряд ли такие люди станут сильно напрягаться.

Так что Бейпойнт под завязку укомплектован подлизами и мальчиками на побегушках. Каждый всерьёз надеется, что какой-нибудь высокопоставленный туз, выйдя на свободу, вспомнит приветливого охранника, который регулярно менял полотенца и чинил туалет, а потому пригреет его под своим крылышком. Можно подумать, такое хоть раз случалось.

Никто не угощал меня шампанским на прощание, не хлопал по спине, не пичкал сигарами по тридцать долларов за штуку. Проводы новоиспеченного «выпускника» прошли тихо и незаметно, в сопровождении жирной свиньи по фамилии Фэрбенкс, который даже не пытался передо мной подхалимничать. Просто здешний персонал успел ко мне присмотреться и сделал ошибочный вывод, будто я по жизни ничего собой не представляю: стареющий спортсмен, мелкая рыбешка среди бейпойнтовских акул, парень, который разбазарил то немногое, что имел, и по прихоти судьбы оказался в заведении для избранных. Если бы он не очаровал кое-кого с тугим кошельком, отсиживать бы ему в дешевой тюряге. Особенно их бесило, что этот «кто-то с кошельком» — чертовски обаятельная и милая особа.

Я отметился где положено, собрал все нужные штампы и печати и в сопровождении Фэрбенкса направился в главный корпус — его еще называют «проходным вестибюлем». Здесь и обстановка маленько отличается: дерматиновая обивка, в каждом углу фикусы сорят листьями. За стойкой, у самой последней двери, отделяющей меня от вольной волюшки, сидели двое охранников. Они с нарочитой неспешностью точили лясы с Фэрбенксом, а я стоял и ждал, пока те наговорятся. Минуту, две. Чернокожий пижон по фамилии Уильямс и молоденький белый, прыщавый юнец, недавний школьник. Все ему было в новинку, и он, не разработав пока собственного стиля, копировал поведение старших и бывалых.

Понятно, что разговор так или иначе коснулся бы футбола — уж если люди знают, что ты в прошлом гонял мячик, они не откажут в удовольствии пощекотать тебе нервы.

Фэрбенкс громко сказал собеседникам, с явным расчетом на меня:

— Знаете, почему у игроков «Флорида гейторс» оранжевые майки?

Те двое недоуменно покачали головами.

— Простой расчет, — объяснил Фэрбенкс. — В субботу они на поле, а по будням вдоль трассы мусор собирают.

Охранники заржали, искоса поглядывая на меня. Я тоже посмеялся. Меня ведь так просто не прошибешь.

— Слушай, Фэрбенкс, — сказал я. — А ты в школу ходил?

Он обернулся и взглянул на меня. Догадывался, что тут какой-то подвох, но пока не понял, какой именно. Эх, мог бы уже привыкнуть.

— Ну да, было дело.

— Небось и экзамены на аттестат зрелости сдавал?

Он прищурил свои свиные глазки:

— Сдавал, а что?

— Догадываюсь, что ты получил.

— Ну и что же?

— Ноль баллов.

Фэрбенкс принялся брызгать слюной, однако с ответом так и не нашелся. Уильямс искоса взглянул на меня и буркнул:

— Вещи на стол.

— А я налегке.

Он обернулся от удивления. Оторвал зад от кресла и оглядел меня с ног до головы.

— Что же, уходишь отсюда с пустыми руками? Так-таки ничего и не прихватил?

— Только свое обаяние.

— Ну, тогда ты и впрямь налегке, Частин. А ну-ка покажи бумаги.

Я протянул справки. Уильямс одну за другой пропустил их через зеленый сканер, прыщавый собрал документы в стопочку и сунул в прозрачный пластиковый пакет на молнии, где лежали мои права, свидетельство о рождении и паспорт.

Я сделал ему замечание:

— А почему у меня не спросил?

— О чем?

— Может, я предпочитаю бумажный конверт?

Бедолага попытался изобразить гневный взгляд, но пока получалось слабенько. Я посмотрел на него в упор, и он отвел глаза.

Уильямс мотнул головой в сторону двери:

— Карета подана, Частин.

Я выглянул на улицу. В сотне ярдах от здания тюрьмы, за побуревшим на солнце газоном и трехметровой изгородью из стальной сетки, окаймленной колючей проволокой, стоял огромный черный джип «эксплорер» — единственная машина на парковке.

— А это точно за мной?

— Тот, кто на нем приехал, назвал твою фамилию, — ответил Уильямс. — Значит, надо понимать, за тобой.

— Так это мужчина?

— Ну да, — сказал Уильямс. — И, кстати, не один.

— Ухажеры твои, а, Частин? — хихикнул Фэрбенкс.

Впрочем, мне сейчас было не до пустых поддевок: я отчаянно пытался вычислить, кто же это за мной приехал на черном «эксплорере». На самом деле я ждал Барбару, ту самую чертовски обаятельную и милую особу. При мысли о ней…

Ладно, скажем так: Бейпойнт, без сомнения, тюрьма высшего разряда. Этакий «Ритц-Карлтон» среди тюрем. Но в том, что касается контактов интимного рода, начальство поблажек не делает. Никому и ни за какие деньги. Я уже пробовал. Только если вы оба состоите в браке, причем друг с другом.

Год, девять месяцев и двадцать три дня. Для монаха это не срок — пролетит как миг, но для человека с моим темпераментом — целая вечность.

Я забрал со стола пластиковый файл с документами и направился на выход.

Фэрбенкс добавил вслед:

— Я оставлю свет в тамбуре, чтобы ты не заблудился на обратном пути.

— Какая трогательная забота. И на моем крыльце всегда будет гореть одинокий фонарик по твою душу.

— Это еще зачем?

— Чтобы ты знал, куда нести пиццу.

Двери рывком разъехались, и я вышел, оставив троих надсмотрщиков по ту сторону несвободы. Уильямс буркнул вслед:

— Видали мы таких остряков…

Случаются во Флориде такие августовские деньки, когда ты не то чтобы не можешь вдохнуть, а, наоборот, не можешь выдохнуть. Несмотря на ранний час, стояла духотища. Я шел по лужайке, и при виде меня стрекозы спархивали со стебельков, но тут же, сложив крылья, снова опускались в траву. На ограде сидели не в пример молчаливые пересмешники, не в силах выдавить из себя даже писка. Всех сморил зной. Солнце упивалось триумфом.

Обливаясь потом, я шагал к главным воротам. Вымокшая белая рубашка прилипла к спине, по ногам стекали тоненькие ручейки моей личной «эссенции». Джинсы — одеяние для такой погоды неподходящее, но ничего другого у меня не было. Непременно куплю себе новые шмотки и буду щеголять в «летней коллекции от Частина».

Я приблизился к воротам, не сводя глаз с черного «Эксплорера». Эта тачка явно не входила в мои планы. Барбара обещала встретить на своем крохотном желтом кабриолете семьдесят девятого года выпуска, намотавшем сто семнадцать тысяч миль. Она еще называла его «желтой пташкой».

— Как в той песне, [1]— объяснила она, когда я продемонстрировал свое недоумение.

— Чепуховая вещица, — сказал я.

— А мне нравится.

— Тебе приходилось сидеть за столом, когда вокруг снуют бананчики?

— Что еще за бананчики?

— Ну, твои желтые птички из песни. Еще их банановыми певунами называют. Так всегда на островах: только сядешь перекусить, и откуда ни возьмись — эти пакостники; слетятся и облепят весь стол. Они прыгают по…

— Ах, прелесть. Такие симпатяжки.

— Так вот, они прыгают по столу, клюют хлеб, наступают в масло. Отмахиваться бесполезно — это их только распаляет. Да еще гадят на скатерть. Вот что такое желтая птичка.

— Ну и ладно, — сказала Барбара. — Зато песня хорошая.

Это было единственным эпизодом, который с натяжкой можно назвать размолвкой. А так мы общались мирно, хотя и не долго — пару-тройку месяцев, пока меня не засадили в Бейпойнт. Не знаю, как бы развивались наши отношения, не попади я за решетку; возможно, мы бы сошлись, а узнав друг о друге слишком многое, ссорились бы, скандалили и под конец расстались. Хотя вряд ли. Пусть ни она, ни я не понимали толком, куда мы катимся и к чему все это приведет, нам обоим «поездка» нравилась. По крайней мере до тех пор, пока я не въехал в чернейшую полосу неудач и подстав и меня не высадили на станции Бейпойнт.

У нас с Барбарой были кое-какие планы на ближайшие дни: мы хотели скататься на Ки-Уэст, отдохнуть и поразвлечься. Вот почему «эксплорер» по ту сторону решетки поверг меня в некоторое недоумение.

Я стоял у ворот, ждал, когда их откроют. Долго ждал — надо же надсмотрщикам «поиграть мускулами» напоследок, им ведь теперь недолго надо мной измываться. Ну пусть побалуются, а там сами скиснут.

Машина стояла с включенным двигателем, посвистывал кондиционер, взахлеб охлаждавший тех, кто находится в салоне. Тонированные стекла — настолько, насколько позволяется законом, а то и темнее — скрывали пассажиров, и я не мог их рассмотреть.

Прошло полминуты. Минута. Ворота оставались закрытыми. Хотелось рвануть с места и припустить куда глаза глядят, но я держал себя в руках. Наконец из громкоговорителя на стойке ограды раздался голос Уильямса:

— Заключенный, три шага назад.

Я попятился, ворота со скрежетом разъехались в стороны, и когда я вышел на асфальтированную стоянку, стали за мной закрываться.

Из «эксплорера» никто не выглянул. Я с надеждой посмотрел на узкую двухрядную дорогу, которая выходила на главную магистраль. Как минимум полмили она бежала прямо, потом сворачивала и терялась за сосняком. Дорога была пуста, насколько хватало взгляда, и как я ни высматривал Барбару, все тщетно — в нашем направлении вообще никто не ехал. А меж тем жара накалялась, от асфальта шел пар, и вдалеке все таяло, вибрировало, будто ландшафт прямо на глазах готовился к какому-то чудному превращению.

Я снова взглянул на «эксплорер». Окно со стороны водителя медленно поползло вниз. За рулем сидел человек лет тридцати пяти или около того — в любом случае моложе меня. В зубах у него торчала сигарета. Он неторопливо затянулся, стряхнул в окно пепел и пристально воззрился в мою сторону. На соседнем сиденье тоже кто-то был, но рассмотреть его мне не удалось. Скажу только, что кто-то очень крупный. Этот неизвестный даже чуток пригнулся, чтобы не натереть черепушку о потолочную обшивку.

На водителе была черная лоснящаяся футболка из какой-то искристой синтетики — дешевка с явным закосом под эксклюзив. Над верхней губой змеились тонкие усики, опускаясь к подбородку и образовывая жиденькую эспаньолку. Я такой тощей козлиной бородки еще не видел. Не знаю, он, наверное, выщипывает ее каждый день перед зеркалом, водит в школы козлинобородского послушания, выставляет на скачках. Может, она даже призерка. У незнакомца были черные зализанные волосы, стянутые на затылке в длинный хвост. Он наверняка специально их упомаживал какой-нибудь склизкой дрянью — в природе таких жирных волос не бывает. Хотя кто его разберет — может, он голову последний раз мыл во времена администрации Буша-старшего. Нет, вряд ли. Этот типчик явно из тех, кто печется о своей внешности. Да Бог с ним. Главное — я видел его впервые.

Козлиная Бородка швырнул бычок на асфальт и той же рукой поманил меня к автомобилю. Причем с таким начальственным видом, словно я — мальчик на побегушках, а он — метрдотель, требующий убрать блевотину.

Я не двинулся с места и только заткнул за пояс пакет с документами, чтобы руки были свободны. На всякий случай.

Бородка набычился, скривил губы и изобразил ужасно непреклонный взгляд. Впрочем, зря это он: с такими глазами только с девочками кокетничать — большие нежные очи; этакий кареглазый красавчик из тех, на кого бабы гроздьями вешаются. А я не баба.

Тогда Бородка сказал:

— Слушай, Частин, разговор есть.

В его речи улавливалось что-то испанское: то ли акцент, то ли интонация.

— Давай говори, — ответил я.

— Лучше полезай в машину, прокатимся.

— Кому лучше?

Бородка снова на меня уставился. Потом, отвернувшись, что-то буркнул сидевшему рядом здоровяку, тот открыл дверь и вышел. Над крышей «эксплорера» показались голова и плечи. Шеи я не приметил — видимо, таковой в природе не наблюдалось: квадратная головища крепилась сразу на массивные плечи.

Мордоворот обошел авто и предстал передо мной во всей красе. Благо солнце висело почти в зените, иначе он бы его заслонил. На нем был нелепый спортивный костюм — синтетический, с малиновыми верхом и низом, с белыми лампасами на штанинах и полосами во весь рукав. Надо сказать, вертикальная полоска отнюдь не скрывала полноты. Весу в мужике было фунтов триста пятьдесят с гаком. Этакого с пол оборота не уложишь. Правда, двигался он неуклюже. Так бывает у качков, которые пренебрегают бегом: торс тяжеленный, а вот устойчивости маловато. Он шел, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, и тяжело дышал. Ходьба явно давалась ему с трудом — дойдя до меня, громила уже обливался потом, причем гораздо сильнее, чем я. Ежик на голове, крохотные розовые ушки, так не соответствующие его внешности. Это был смуглый брюнет, как и Бородка. Наверняка жует таблетки: накачанное тело, а член с фигушку — такова оборотная медаль стероидов: мускулатура растет, привески усыхают. Жизнь — сплошные сделки и уступки. Просто некоторые не умеют торговаться.

На его лице невозможно было что-нибудь прочесть. Впрочем, этот здоровяк явно не обладал широким спектром эмоций. Есть. Спать. Качаться. В промежутках бить кого-нибудь по морде. Абстрактное мышление — ненужные хлопоты.

Вдоволь налюбовавшись громилой, я взглянул на Бородку и спросил:

— Ну и что дальше?

Тот потер подбородок — видимо, это должно было означать напряженную работу ума — и изрек:

— Если любишь создавать трудности, попробуй.

— Запросто, — ответил я. — Только давай не будем осложнять друг другу жизнь.

Бородка повел плечами и не ответил.

— Слушай, вы кто такие-то? — разозлился я.

— Полезай в машину, Частин. Поедешь с нами.

— А ты, оказывается, зануда.

Бородка взглянул на мордоворота и устало сказал:

— Рауль, traemelo. [2]