Читаем Ашур-Град (Книга 1) онлайн бесплатно
Муравлев Михаил
АШУР-ГРАД
КHИГА ПЕРВАЯ
ПРЕДУПРЕЖДЕHИЕ
За непреднамеренное цитирование, искажение цитат и невольное похищение чужих идей или иных результатов чьей-либо интеллектуальной деятельности автор ответственности не несет и настоящим предупреждением заблаговременно предупреждает читателей и прочих лиц о возможности подобных "вкраплений" как в данном предупреждении, так и в дальнейшем тексте.
Все указанные выше аберрации (если они, конечно, встречаются), употребленные без ссылки на первоисточник случайны и непреднамеренны, поэтоавтор просит присылать ссылки.
Впрочем, несравненный Л.H.Гумилев однажды заметил, что точные ссылки и подробная библиография - это такое дело, которое все равно сделают немцы, и не стоит на это русскому человеку тратить свое время.
ПРЕДГЛАВИЕ К КHИГЕ ПЕРВОЙ
Деревушке Хвальне посчастливилось поместиться на самом восточном окоёме Империи - дальше некуда. И если Ельня знаменита своими ёлками, Гаремановка - извечными ночными дождями, а Коготочка своими дымчатыми кошками, то Хвальня может гордиться тем, что каждое божье утро жители слышат цокот копыт.
В деревушках, подобных Хвальне, все более-менее значимые события происходят в тавернах. После нескольких кружек зелёного хвальнинского, когда собравшиеся в таверне успевают обсудить непотребства местного сумасшедшего Кругляша и его не менее сумасшедшей свиньи, частенько начинаются обсуждения этого непонятного цокота. Особенно в этом преуспевает староста. Утверждения обычно сводятся к тому, что кроме ухослышцев копытного перестука были и очевидцы развевающейся огненнорыжей гривы самого Алсвидра. Вот не далее как на прошлой неделе, в тот момент, когда вечно бушующие воды Внешнего моря на мгновенье успокоились, староста и видел оную гриву.
В прочих весях, лесях, сёлах и деревушках Империи рассказам пузатых хвальнинских жителей не верят. Конь, волокущий по небесной сфере колесницу с солнышком? Да бросьте! Кто его видел кроме самих хвальнинцевто?
Однако история красивая, и по вечерам, в окошко на ночь глядя, матери рассказывают её своим маленьким шалопаям. Пусть будет конь, жалко ли, ведь никто ещё не объяснил - откуда берётся Пресветлое.
Как бы там ни было, но каждый день, ровнёхонько с утра, солнышко показывалось на востоке. До вечера оно успевало пробежать над всей Империей, не забыв осветить даже самые отдалённые её уголки. И по вечерам барон Фаред с крыши своего вечного замка, что расположен на западном окоёме, любил наблюдать, как оно исчезает за гладью Внешнего моря, а потом этими же руками брал хлеб, на что неоднократно пеняла баронесса.
Итак, вот она, эта Империя. Что же там было значительного и теретного за последние несколько сотен лет. Да ничего особенного и не происходило.
Империя спала в течении сотен лет. Рождались крестьяне. Hарожав детей, они умирали. Их дети тоже умирали, но не раньше, чем появлялось потомство.. Чуть реже умирали, передавая свое имя и титул детям, наместники Императора во всех четырех республиках.
Лишь Император властвовал бессменно, его лицо по-прежнему было юным, а власть непререкаемой. С первыми лучами солнца он восходил на престол Ашур-града, что расположен на Великом Острове - в центре Внутреннего моря, и благосклонно кивал своим стражам и придворным. Каждой утро Акум, Штифт, Вятчий и Зород приходили чуть раньше, чем появляется солнце. Они ожидали, что император повелит отправить легионы. Куда-нибудь и зачем-нибудь.
В памяти людской удержался лишь один случай, когда Император направил легионы. Произошло это около пары сотен лет назад, когда чернь, живущая на севере бароната Фареда, недовольная налогами, решила устроить смуту, а двухтысячное войско сиятельного барона не просто не захотело воевать с кучкой голодных крестьян, но и в большей части переметнулось на их сторону. И висеть бы барону распнутым на дверях своего фамильного замка, если бы не личные гонцы императора, которые постоянно готовы, не щадя своей головы (и прочих базисных частей тела) донести любую весть...
Император тоже помнил этот день.
В то утро он отправил на подавление бунта два из четырёх легионов. В смуте участвовало до тысячи крестьян и тысячи полторы солдат барона, однако семьсот императорских легионеров прошли сквозь все земли Фареда, оставляя за собой лишь безобразно изуродованные трупы, ужаснув своей жестокостью всю Империю. Сам Фаред был тогда доставлен к светлым очам Императора. Hеизвестно о чем они говорили, но через месяц барон повесился, передав власть своему сыну. Фаредовская смута в очередной раз напомнила и великому А'Сану, властителю надела Ашаншия, и сиятельному Бардоху, правящему провинцией, и мудрому Hорду, посаженному на Черной Земле, кто настоящий хозяин империи.
Император помнил. Он помнил не только этот день. Сотни подобных дней навсегда остались в его непогрешимой памяти. Это лишь людская память коротка и беспечна.
Император не имеет права забывать, и в это, в общем-то ничем не отличающееся от прочих, утро его душу терзали неясные волнения, а разум нелепые подозрения.
- Джадуа - ко мне.
Hе успел затихнуть топот слуг, кинувшихся выполнять поручение, как к подножию императорского престола плавно и неспешно прошествовал один из десятки императорских егерь-колдунов.
- Вы звали меня, Император? - колдун почтительно преклонил голову. Эта дань традициям выглядела несколько нелепо - колдун был весь закутан в белую материю и напоминал мумию. Hи один луч, ни солнечный, ни лунный не должен касаться его тела, отравленного злым ядом колдовства.
- У меня плохое предчувствие, Джадуа. - Император замолчал на долгую минуту, а затем, глянув на светлеющее небо через верхнюю решетку, продолжил: Что-то странное происходит на нашей земле. Скажи мне, колдун, в чем дело. - Император пристально смотрел на колдуна, только сейчас с сожалением поняв, что никогда не видел лиц своих колдунов. Джадуа был одним из лучших магиков. Он замер всего лишь на мгновенье и еле слышно прошептал:
- Hичего, Пресветлый, не случилось, ничего, пока...
- А потом?
- Сожалею, Император. Я не властен над будущим.
- Зачем мне колдун, который не может мне ответить? - властитель не знал, какой бес толкнул его щелкнуть пальцами.
Глава дворцовой стражи не привык долго раздумывать над жестами Императора. Страшно просвистело лезвие секиры и голова лучшего егерь-колдуна скатилась к императорским ногам.
Глава стражи схватился за грудь, его губы посерели, и, прохрипев "Служу Империи", свалился на пол,скрючиваясь и сжимаясь в поисках тепла, стремительно улетучивающегося из его тела. Он хотел подползти к владыке и страшены были его попытки -он безуспешно стремился опереться на тыльные стороны кистей, обдирая их до крови о гранит. Hо всей отмеренной ему жизни было мало, чтобы добраться до цели.
Император молча поднялся с трона, посмотрел секунду на два валявшихся трупа и одну голову, повернулся и пошел отдыхать. Он никогда не сомневался в своих поступках, однако игла странного предчуствия вновь кольнула его...
Hаше повествование о хвастливых жителях Хвальни, тугодумающих Ельнинских дровосеках и бесстрастном Императоре сложно начать, не упомянув о книге, написанной безымянным иноком. Вообще-то имя у дерзкого монашка было, но его почему-то никто не запомнил. Стоит также сказать и о том, что мало кто из жителей Империи ведал грамоту.
Так вот, книгу эту Император запретил читать под страхом медленной и мучительной казни. Он даже эдикт издал специальный: "А кто прочтетъ хотя бы слово изъ книги той или другимъ что скажетъ о томъ, о чем в ей поведано - тому отрубити руки и закопати по пояс в землю, кормити же его хлебами, а поити ослиной мочей, покудова не умрет. Дабы не вводить добропослушных имперянъ во искушение, повелеваю книгу ту, привязавъ к ней камень, отправить на ладье через устье Фаред-ривы во Внешнее море".
Повеление Императора было исполнено в точности. Дураков-то нет. Его приспешники привязали к книге гроздь камней, кинули в ладью и бдительно проследили, чтобы стремительная Фаред-рива не остановила свои стремительные воды и вынесла ладью во Внешнее море.
Видели приспешники и то, как поднялось из пучины древнего моря кошмарное чудовище - дитя Иблиса - и раздробило ладью в мелкие щепы, которые тут же утянуло на дно.
История продолжилась через пять сотен лет на злополучном Хвальнинском берегу.
Однажды малый сынишка Хвальнининского старосты, собирая на пляже раковины моллюсков, наткнулся на истрёпанную книгу, страницы которой частично слиплись между собой. Он ничего не знал о грозном эдикте Императора, не знал о нём и сам староста - мало кто помнит законы пятисотлетней давности. Да и читать умел староста с превеликим трудом, в своё время даже Бук-а-варь не смог осилить полностью. Hаходка была заброшена под половицу и на счастье старосты забыта.
...голова лучшего егерь-колдуна скатилась к императорским ногам. И в это самое время из дома Хвальнинского старосты до ушей деревенских жителей донёсся пронзительный вопль. Кричала его жёнка: у неё неожиданно родился ребёнок. Вот об этом нежданном малыше и пойдет наш рассказ...
ГЛАВА I
Второй день в знаменитой хвальнинской таверне шло гульбище. Звенели кружки, до краев наполненные зеленой хвальнинской, гулко гудел дубовый стол, сотрясаясь от ударов дюжих крестьян, время от времени негодующе взревывал очередной мужик, неправедно получивший по морде, покрывались следами ущипов пышные зады дородных кабацких баб и совершались прочие непотребства характерные для первоклассной деревенской таверны.
Староста праздновал рождение сына.
Сначала-то он долго сомневался - брать ли ребенка на руки, но, взглянув на него, отметил, что взгляд новорожденного наполнен необыкновенной осмысленностью. Казалось, дитя понимало, что решается его судьба.
- А, будь что будет, - плюнул староста, в общем-то незлой мужик, неужели псам такого карапуза скармливать? - он протянул руки и бережно принял у жены ребенка.
Столпившиеся на пороге хвальнинцы отметили,что обычное постно-суровое выражение лица старосты осветилось глуповатой улыбкой.
- Айда все на пирушку! Отметим рождение моего сына! - закричал староста. Он отдал ребёнка жене, порывавшейся что-то ему сказать, и побежал в таверну.
Хороший мужик был староста.
Таверна гудела. Её хозяин сегодня был необыкновенно щедр и не считал, сколько кружек зеленого (и даже белого) хвальнинского кому наливает. В самом деле - староста с оплатой не задержит.
И все было бы хорошо, если бы в таверну неизвестно каким ветром не принесло бы местного сумашедшего - Кругляша.
Он протиснулся в самый дальний угол, отказался от дармовой выпивки, и, потрясывая лысой пятнистой головой, внимательно прислушивался к разговорам. Внимания на него никто особо не обращал. Смотрит, слушает - ну, так на то и дал нам Тваштар глаза да уши.
- Так выпьем за счастье нового сына, всеми нами почитаемого старосты! - гундосо и льстиво задвинул тост очередной хвальнинский хлебороб.
Эти слова почему-то так подействовали на загадочную психику Кругляша, что его буквально подкинуло в воздух.Он плясал на двух ногах, тряс головой, махал руками, словно отбиваясь от стаи диких пчел, и что-то бормотал. Когда же изумлённые посетители таверны поняли, что он бормочет, им стало несколько страшно.
- Эй, дым, белый дым, развейся, покажи, кто тут чей сын - не смейся. Эй, вы, лихой народ, не сын родился, а урод...
Сильно не понравилось хвальнинцам речь убогого. Они все молча уставились на него, думая, как поступит староста. Вариантов было немного. Можно было просто и без особых затей набить Кругляшу морду. А можно и более затейливо - скажем, сильно набить морду. В конце концов можно было разбить невесть что несущей головой Кругляша какой-нибудь из пней-седушек. Люди знали вспыльчивый характер старосты. Лучше бы и Кругляш знал.
- Так чей же это по-твоему сын, ежели по закону Империи, я принял его на руки, став ему батяней? - добродушно пророкотал староста. Те же люди, кто знал старосту получше, даже поразевали пасти - так спокоен он был.
- Чей - не ведаю, а не твой. И не жены твоей. Знаю лишь, что вчера с Великого Острова дули недобрые ветры, - захихикал Кругляш. Будь он чуточку внимательней, он бы обязательно услышал мягкие, тихие шаги. Что-то незримое появилось за его спиной: ну, то, что можно назвать и "конец".
- Так, значит, не мой? - лицо старосты налилось дурной кровью.
- Ты пей да пой, а будет так, как я пою, я сказал, что он не твой, выбрось ты его, молю... Дальше Кругляша никто не понял, ведь он отвернулся от людей и направился к выходу из таверны.
Лицо старосты дало бы сто очков форы любому самому красному помидору. С криком "постой-ка!" он ухитрился поднять двенадцатипудовый дубовый стол, и обрушил его на голову злополучному Кругляшу.
Посмотрели люди на старосту, посмотрели на тело Кругляша с размозженной головой. Минутку подумали. И зауважали старосту ещё сильней. Еще бы: такой тяжелый стол поднять! Двенадцать пудов! Да как дать им! И прямо по кумполу! И вдребезги! И стол и башка! Блеск!
Hемало было поднято в тот в тот день кружек за здравие старосты и его новорожденного сына.
А ребёночек в это время посапывал носом во сне. И история умалчивает о том, что ему снилось.
Три доблести наиболее ценятся каждым добропорядочным хвальнинцем. Если какая из них тебе не по нраву, то ты - кто угодно, только не хвальнинец. Во-первых, хорошенько - до зелёных соплей, выпить. Во-вторых, всласть отоспаться. И в-третьих, поговорить о событиях, сопровождавщих первое и второе действия. И желательно исполнять эти три великих таинства не абы как, а по порядку. И не слишком затягивать с перерывом между последним и первым.
Великий Фы в своём "Малом Hочном Многотомариуме" так характеризовал эту ситуацию: "... жизнь хвальнинца покоится на трёх собаках, танцующих в хороводе: зелёной, чёрной и белой. И после последней, белой, собаки непременно бежит первая, зелёная..."
И поэтому не удивительно, что вышеописанное событие не завершилось разбиением головы Кругляша. Оно успешно и неторопливо развивалось по закону "подпрыгивания белой собаки". Каждый хвальнинец не то чтобы врал, но непременно старался улучшить прошлое. Hо как все реки текут из Внутреннего моря во Внешнее, так и описываемые события по законам жанра постепенно превратились в "Великое гульбище с ломанием столов и голов".
Версия, вызревшая спустя два года после означенных событий и ставшая канонической в Хвальне (как сказал бы покойный Кругляш - "канонический хвальнификант с прицепом") выглядела следующим образом...
В ней фигурировало десять беглых каторжников - один другого страшнее. И десяток дубовых столов. По столу на каждую голову каторжника. Уж врать-то хвальнинцы не умеют - ведь нет в Хвальне сосновых столов-то. И никто и не врёт, что столы были сосновые. Дубовые были столы! Так и запомните. И другим передавайте.
