Читаем Артем Гармаш онлайн бесплатно

На станции Гребенка стало наконец в вагоне просторнее. Кроме местных жителей, гребенчан, высадились золотоношцы, прилучане, пирятинцы, у которых тут была пересадка. И только теперь Бондаренко и Савчук, простоявшие всю дорогу, от самого Киева, в тесном проходе, нашли себе места. Но прежде всего, конечно, позаботились о Гаевом. Его, больного, еще раньше удалось устроить в конце вагона, на третьей полке. И теперь Савчук пошел, чтобы перевести его сюда.

— Спит, — сказал он, вернувшись через минуту.

— Ну и хорошо. И не нужно будить, — ответил Бондаренко, пожилой мужчина в сибирской ушанке и в одном легоньком пиджаке. Потом он поднял голову и обратился к солдату, лежавшему на верхней полке: — Так вы, товарищ, не беспокойтесь. Пока что не надо. Спасибо!

— Не за что, — добродушно улыбнувшись, ответил солдат. Затем, свесив ноги, он упруго, плавно спустился вниз. Молодой, стройный, широкоплечий. — Залезай кто-нибудь! Мне уже недалеко.

— Федор Иванович! — обрадовался Савчук.

— Ложись, ложись, — ответил тот. — Я потом, может, после Полтавы.

Сказав это, он отвернулся и некоторое время вглядывался сквозь морозный узор на окне в тусклую, затуманенную метелью ночную степь. Потом откинулся всем корпусом в угол и затих с решительным намерением если не заснуть, то по крайней мере подремать.

Но сон не брал.

События, происшедшие в Киеве, будоражили, не выходили из головы. И прежде всего — неудача с Всеукраинским съездом Советов. Припоминая теперь, с каким настроением и надеждами они неделю назад выезжали из Славгорода в Киев, Федор Иванович понимал, что, собственно, и тогда уже никто из них не обманывался насчет трудностей, связанных с проведением съезда. Именно в день отъезда телеграф принес из Киева известие о разоружении и высылке за пределы Украины, по приказу генерального секретариата Центральной рады, всех революционно настроенных воинских частей киевского гарнизона. Это известие прямо-таки ошеломило. Специально по этому поводу за несколько часов до отхода поезда было созвано заседание партийного комитета, на котором возник вопрос о целесообразности поездки теперь делегатов-большевиков на этот съезд. Вместо того чтобы посылать трех членов организации «куда-то черту в зубы» (ведь видно, к чему готовятся), не целесообразнее ли немедленно привести в боевую готовность все наличные силы — запасной саперный батальон и красногвардейские отряды — и так же внезапно, как те в Киеве, ночью обезоружить «вольное казачество» и учебную команду 1-го Украинского запасного полка?

Завязались горячие споры. Некоторые, с легкой руки Поповича, вообще считали это предложение «детским лепетом». Но Гаевой (а его поддержало большинство, в том числе и Федор Иванович) мыслил иначе. Конечно, о выступлении «этой же ночью» нечего было и думать: без серьезной подготовки, без достаточного количества оружия выступать было нельзя. А ехать в Киев делегатам — обязательно. Но одновременно необходимо готовиться и к неизбежной вооруженной борьбе с радой.

Тут же, на заседании, выделили боевой штаб и постановили немедленно послать товарищей в Харьков за оружием.

Прямо с заседания делегаты отправились на вокзал. А спустя ночь были уже в Киеве.

С первого же взгляда Киев поразил их своей суетой. По улицам под звуки оркестров дефилировали войска с желто-голубыми знаменами. И над зданием Педагогического музея, где помещалась Центральная рада, ветер трепал желто-голубое полотнище. На тротуарах среди нарядной публики бросалось в глаза множество офицерни, военных, полувоенных — в студенческих или гимназических пальто, но обязательно в казацких, с зеленым или красным верхом, шапках. И даже попадались (это славгородцы видели впервые) совсем в опереточном наряде, будто только что взятом из реквизита какой-нибудь труппы.

Многие делегаты еще не прибыли, но откладывать совещание делегатов-большевиков нельзя было: нужно ведь к съезду Советов закончить. Кроме того, были сведения о намерении Центральной рады разогнать совещание. Поэтому начали работу в тот же день. И сразу же, по докладам с мест, картина представилась не такой уж безотрадной, как это казалось под гнетущим впечатлением от киевских событий. Правда, почти нигде большевикам еще не удалось по-настоящему взять власть в свои руки. Но во многих городах, по крайней мере в рабочих Советах, в результате последних выборов большевики уже отвоевали у мелкобуржуазных партий большинство. И уже пробовали проводить в жизнь декреты Совета Народных Комиссаров. Хуже было в солдатских Советах. Здесь все еще верховодили сторонники Центральной рады, преимущественно украинские эсеры. То же самое было на селе — в «Крестьянских союзах», через которые эсеры пытались влиять на все крестьянство. Правда, чем дальше, тем меньше это им удавалось. Уже первые «разъяснения» Генеральным секретариатом 3-го универсала, за несколько дней перед тем с такой помпой провозглашенного хриплыми басами соборных протодьяконов, заставили призадуматься многих. В селах крестьяне не хотели ждать с разделом земли до Учредительного собрания, как призывал Генеральный секретариат. Тем более что в России после Октябрьского переворота крестьяне, выгнав помещиков из имений, сами уже хозяйничали на земле. Об этом узнавали из большевистских газет, из рассказов возвращающихся домой солдат. Эсеровские газеты писали, конечно, иное. Им вторили приезжие «ораторы» из уезда. Все они клеветали на Советскую Россию, разглагольствовали о голоде и разрухе в Великороссии и из этого делали вывод — нужно, мол, потерпеть еще, ведь больше терпели. А Центральная рада, дескать, в обиду не даст. Крестьяне шумели на сходах, кричали, спорили, ночами трудные думы думали. Одни верили эсеровским ораторам, другие не верили. Но все понемногу рубили лес — кто на ручку для граблей, а кто и на целую хату; мерили землю, а кое-где добирались уже и до имений. И, разумеется, ничем не отличались от них те, которые в серых шинелях еще стояли гарнизонами по городам. Много любопытного сообщили товарищи с мест. На второй день совещания преобладающее большинство делегатов, обогащенное коллективным опытом, стояло уже на верной, большевистской позиции, и по всем вопросам была достигнута договоренность.

Тут же приняли постановление об отношении к Центральной раде и о создании на Украине партийного и советского центров. Была также намечена тактика поведения на предстоящем съезде Советов, который завтра должен начаться.

А делегаты съезда уже в течение нескольких дней, кто как мог — по железной дороге, лошадьми, — съезжались в Киев.

Они приезжали с самыми неожиданными мандатами: от сельских старост, от просвит, от «Крестьянских союзов». Мандатная комиссия попыталась было аннулировать такие мандаты. Но это кончилось печально для самой же комиссии — ее просто-напросто разогнали. И, захватив бланки, дальше уже орудовали делегаты сами. То же повторилось на следующий день, во время открытия съезда. Не было ни малейших оснований такое сборище случайных людей считать правомочным съездом. Большевики заявили об этом и покинули заседание.

На следующий день Центральная рада получила по радио манифест Совнаркома к украинскому народу с ультимативными требованиями к Центральной раде. Перечисляя целый ряд враждебных действий рады: дезорганизацию фронта, пропуск контрреволюционных вооруженных сил на Дон и отказ в пропуске советских частей, попытки разоружения советских частей, находящихся в Киеве, — Совнарком предупреждал, что в случае, если это не прекратится, он будет считать раду в состоянии открытой войны против Советской власти в России и на Украине. Члены рады всполошились. В тот же вечер съезд, уже без большевиков, был созван в городском театре и обставлен с кричащей пышностью. За столом президиума целым «созвездием» блистали генеральные секретари. Среди них — Винниченко, Петлюра.

А тем временем большевики на совещании, происходившем полулегально в Доме профсоюзов, договаривались, что дальше делать. Разъезжаться по местам — об этом нельзя было и думать. Продолжать работу в Киеве — немыслимо: с минуты на минуту можно было ждать ареста. Поэтому предложение харьковчан переехать в полном составе в Харьков, чтобы вместе с делегатами областного съезда Советов Донецко-Криворожского бассейна продолжить работу по созданию всеукраинского советского органа власти, было принято без возражений, единогласно. Прямо с совещания небольшими группами и отправились на вокзал…

Однообразно выстукивали колеса на стыках рельсов. Беспорядочный гомон голосов в вагоне от утомления уже воспринимался как шум далекой порожистой реки и навевал дремоту. Однако Федору Ивановичу никак не удавалось заснуть; перестал думать о Киеве — родной Славгород возник в представлении, пробудив какую-то смутную тревогу. Еще в Киеве он настаивал на том, что ехать в Харьков им всем троим никак не следовало бы. Кого-нибудь одного непременно нужно отрядить домой (как это сделали почти все делегации из других городов). Время тревожное. Кто знает — не сориентированные как следует в обстановке, не наделают ли там товарищи каких-нибудь глупостей. Гаевой не разделял опасений Федора Ивановича. Гаевого поддержал Савчук. И отговорили-таки. Сообща написали письмо Мирославе Супрун, которая осталась в комитете за Гаевого, и вот в Ромодане нужно будет найти кого-нибудь, чтобы передать это письмо в Славгород.

На этом Федор Иванович немного успокоился. А затем как-то неожиданно для самого себя и задремал. Но ненадолго. Очнулся внезапно, от какого-то резкого звука. Никак не мог понять, что это могло быть. В купе все спали. Так по крайней мере ему показалось. Но вот солдат, который до сих пор сидел неподвижно, в напряженной позе, украдкой шевельнулся. Тихонько вынул спичку из коробка. Это он, видимо, и скрипнул коробком. Потом осторожно чиркнул спичкой, закурил и осветил огоньком лицо Бондаренко. Встретившись неожиданно с настороженным взглядом Федора Ивановича, солдат так смутился, что сразу не догадался и спичку потушить. Какой-то миг они напряженно глядели в глаза друг другу, пока спичка не погасла.

— Простите, — первым заговорил солдат, — может, я разбудил вас?

Бондаренко промолчал. Тогда, несколько раз сразу затянувшись цигаркой, солдат заговорил снова:

— Еще раз простите, ну, а спрошу все же. Где я вас видел?

— Не знаю, — ответил слегка удивленный таким вопросом Федор Иванович.

— От самой Гребенки из головы не выходит. Все фронты в мыслях прошел. А вот не вспомню.

Федор Иванович сказал, что на фронте ему как раз и не пришлось быть.

— Ну, а больше и негде, пожалуй, — вслух размышлял солдат. — До войны нигде не случалось бывать. Сидел, как суслик, в своей Балке.

— А вы откуда?

— Славгородского уезда, Ветробалчанской волости.

— Из какого села?

— Да село так и зовется — Ветровая Балка.

— Выходит, земляки, — сказал Бондаренко.

И этого было достаточно солдату. Всем телом подался он к Бондаренко, торопливо достал из кармана спички, но не успел еще и чиркнуть.

— Постойте! Так я ж вас знаю: Федор Иванович! Бондаренко! — Потом посветил, чиркнув целым пучком спичек сразу, и с радостным удивлением воскликнул: — Вот так встреча!

Федор Иванович внимательно всматривался в лицо незнакомого земляка. Оно ему очень напоминало кого-то, но вспомнить никак не мог.

— А кто же вы такой?

— Э, меня вы не знаете. Я еще тогда мальчишкой был, в девятьсот пятом году, когда вы, бывало, наезжали к нам в село из Славгорода. Отца, может, и помните моего — Гордей Саранчук.

— Помню, как же. Изменился очень за эти десять лет.

— Мачеха, — сказал Грицько.

— Мачеха — это одна статья. А другая — мужичья жадность. Да, Столыпин знал, что делал. Сколько отец купил земли через банк?

— Четыре десятины.

— Имением назвать нельзя, но хомут добрый на шею. И, главное, удивительно — как человек привыкает к хомуту! — Бондаренко помолчал немного и снова заговорил: — Десять лет не виделись. И первое, о чем отец твой спросил меня при встрече: «Что это, Федор, за непорядки у вас там, в городе? Почему банк платежей за землю не принимает?» Я опешил. «Да ведь — революция! Чудак ты человек! Зачем же тебе платить деньги?!» Он даже не ответил на такой «наивный» вопрос.

— А я отца вполне понимаю, — сказал Саранчук. — Старик, пожалуй, даже прав по-своему. Думает так: кто его знает, чем еще эта революция кончится! А деньги теперь дешевые. Чего ж пропускать сроки? — Он молча затянулся несколько раз и сказал вдруг: — Вот вы, Федор Иванович, говорите: хомут на шею — собственность эта. Верно, пожалуй. Ну, а что же делать? Семь десятин земли было у нас своей, еще дедовской. Разве можно хозяйство вести на семи десятинах? По теперешним понятиям, это даже меньше, чем прожиточная норма. Семейство-то слава богу у нас! Поэтому всегда в аренду брали. Тоже вот так, десятины три-четыре. Это еще когда дядя Устин живой был. Только так и сводили концы с концами.

— Помню Устина, хороший человек был, — сказал Бондаренко.

— А пропал ни за что!

— Как это «ни за что»?