Читаем Арктический роман онлайн бесплатно

Танковые батальоны рвались к Воронежу, к Дону. Взрывы, выстрелы, удары «болванок» в броню и мучительный холод. И последний, сотрясающий кости, толчок — огненные брызги, угар… А потом тяжелый и мучительный выход из забытья, — рычание моторов и первая, раскраивающая душу мысль: «Неужели это последняя минута?!»

Словно бы не было тела, раскалывалась голова, перед глазами, как за стеклом, омываемым ливнем, — родной дом, «тридцатьчетверка». Окутанная перепуганными языками пламени и клубами смолисто-черного дыма, в какую-то из рядом стоящих секунд она должна взорваться: в ней полный боекомплект снарядов…

«Жить…» — он не хотел уходить.

«Жить!.. Жить!!» — он не может уйти. Не может!!!

Залепленные грязью и снегом глаза заплывали слезами…

Кто-то из друзей, пряча голову в плечи и пригибаясь, поволок за руку тяжелого, беспомощного Саньку по слякотному, измятому гусеницами снегу. Теплые слезы промыли глаза: рота уходила все дальше и дальше — «тридцатьчетверки», не останавливаясь, хлестко вколачивали в отсыревшую, холодную степь огненные гвозди. Потом снова взрыв, сотрясающий родное Придонье, — звон в ушах, в голове и… опять пустота.

Это было недавно — вчера. А сегодня…

Санька не мог определенно представить себе, сколько поселений сошлось к берегам Оби — пить ее голубовато-зеленую воду; сколько — к Транссибирской магистрали, пересекающей Обь, — слушать гудки пробегающих по ней поездов и мечтать о неведомых городах, землях. Он не видел раньше Сибири. Знал лишь — догадывался: на этом трансперекрестке, видном, наверное, и с Луны, миллионы людей по утрам, еще затемно, выкатываются из своих жилищ и отправляются в каждодневный путь по улицам и проселкам — обгоняют друг друга, разминаются, — вечером возвращаются под свои крыши — до глубокой ночи идут, оставляя усталые следы-поскребыши на земле. Миллионы!

И не было среди них ни одного родного, близкого Саньке человека.

А Донбасс далеко — по ту сторону фронта. Кто знает, живы ли мать и сестра?

Война остается войной — «тридцатьчетверки» горят от пушечных попаданий, как факелы. Дважды Санька выкарабкивался живым из горящего танка. Какую судьбу готовит ему третья «тридцатьчетверка»? Что останется от Саньки — после Саньки — на русской земле?.. Человек, умирая, не уходит совсем: остается жить в своем продолжении — в детях. У Саньки нет и детей.

Это — именно это! — почему-то оказалось для Саньки теперь, вдруг, за тридевять земель от войны, самым страшным: уйти, исчезнуть бесследно, не оставив себя после себя на земле — своего продолжения. С какой стороны пришло оно, «это», через какое окно вломилось в душу и заняло председательское место в его госпитальной, в глубоком тылу, жизни? Тоска безумолчным колокольчиком звенела в душе, разрушая все чувства и мысли.

— Чудненькая рана. — Главврач-хирург прикрыл Санькино бедро полой госпитального халата, положил медвежью ладонь на плечо. — Чего зубы сцепил, танкист? Кость заживает. Или хочешь, чтоб по-щучьему велению. Что молчишь?

Остеомиелит разъедал кость на бедре, «чудненькая» рана не закрывалась…

— Отпустите меня в бригаду: там все присохнет, как на собаке, — вперившись невидящим взглядом в голую стену палаты, безнадежным голосом попросил Санька. — Отпустите, пожалуйста…

Главврач встал с белого табурета, поднял роговые очки выше бровей. Долго смотрел на Саньку из-под огромных очков, опирающихся на густые, пробитые сединой брови.

— Все это от временного безделья, танкист… Сходи-ка в театр. И постарайся познакомиться с эдакой… блондинистой сибирячкой.

Санька вздрогнул; прищурясь, осторожно повернулся на койке.

— Ну? — сказал главврач.

Да хрен с ним, с этим главврачом — хирургом-профессором. Терять-то все равно нечего. Можно… ночью и железнодорожники клюют носами в колени, — под покровом ночи все можно. А там — ищи-свищи… в бригаде примут и без «Истории болезни».

В «Красном факеле» гастролировал Ленинградский драматический театр имени Пушкина. С театром в городе были знаменитые Симонов, Черкасов; на сцене шел «Стакан воды».

Шумное фойе было залито ослепительным светом. Женщины в платьях и в туфельках, — паркетный пол блестел, отражая ноги выше колен, — шеи открытые… подающие надежду улыбки… И офицеры — солдаты войны, — они тоже старались не помнить о тех, кто в эти минуты орал во все горло, заглушая собственный страх перед смертью, бежал по черной или красной степи в пылающую русскую деревню, отбивая у немца жизнь чьей-то бабки, мальчишки, чьей-то жены… или истекал кровью, скрючившись, — любовались блестящими, в новинку, погонами, мундирами с рубчиками из-под утюга, надраенным хромом сапог…

Санька не видел — не хотел видеть! — ни орденов и медалей, ни ленточек — знаков ранения. Чистая и веселая красота театра заставляла вспоминать черный от крови след ноги на обочине дороги, «тридцатьчетверку», поднятую на дыбы взрывом фугаса, босую девчонку, прыгающую из окна горящего дома в снег, с треском ввинчивающуюся в воздух пулю, — театральная красота оскорбила Саньку.

И сердце вновь проколола тоска — без умолку зазвонил колокольчик, — этот звон не могла заглушить даже ненависть к тыловикам.

Ушел, не досидев до конца представления. Опираясь на неказистую еловую палочку, «дошкандылял» до знаменитого Новосибирского вокзала и за двести рублей купил у спекулянта бутылку «косорыловки». А потом с яростью крошил палку о металлический столб привокзального фонаря и, обессилев, плакал под чугунной оградой перекидного мостика. В поезд, идущий на запад — на фронт, — его не пустили: лейтенант и два солдата стянули Саньку со ступеньки вагона. Какая-то храбрая до свирепости девчонка отбивала его от комендантского патруля: она только что проводила на фронт своего отца-подполковника, а Санька — ее старший брат — опоздал из госпиталя и вот… буянит, обиженный. Санька безбожно ругал «блондинистую сибирячку», но покорился: это все-таки лучше, чем комендатура. Она терпеливо и упрямо тащила его по незнакомым улицам. Он был дико слаб: потерянная под Воронежем кровь еще не восстановилась, — деревянный, гулкий тротуарчик петлял, пытаясь выскользнуть из-под ног. Девчонка помогала ему держать тротуар под ногами.

Проснулся Санька от боли. Под ним была широкая, мягкая кровать, покрытая отутюженной простыней; пушистое теплое одеяло с бумажно-белым пододеяльником отброшено в сторону. Пододеяльник, простыня — в крови. Девчонка перевязывала ему рану свежим бинтом. Санька лежал в одной коротенькой исподней рубашке, до предела натянутой. Подштанники сошлись гармошкой на пятках… Он покраснел. Девчонка отстранила его руку, строго и сердито сказала:

— Я студентка первого курса медицинского института, товарищ капитан. А вам, как видно из вашего обширнейшего лексикона, не пятнадцать лет. И лежите смирно — не дергайте ногой… Уберите руки!

Ее пальцы работали ловко и быстро. Она смотрела только на бинт; наверное, для храбрости без конца разговаривала:

— Скажите спасибо, что я вас узнала…

Теперь и Санька узнал ее — безудержно стыдливую десятиклассницу. В тот день, когда он прибыл в новосибирский эвакогоспиталь, она по заданию приемного врача помогала ему мыться в ванне, а потом в вестибюле играла на рояле для выздоравливающих. Он не осмелился разоблачить ее святую ложь теперь, — мял пальцами горло, стараясь раздавить в нем застрявший ком: в памяти проплывали сотни юных и целомудренных девчонок-детей, преждевременно оставивших школьные парты, — в горле ком не разминался. Десятиклассница не умолкала:

— А вообще за такие слова, какие вы вчера выкрикивали на весь город, у нас в Москве дают по физиономии.

Она не предлагала, не просила — приказывала:

— Я выйду, а вы оденьтесь: тетя уходит на работу, мне… в институт.

Они молча пили чай, смотрели каждый в свою чашку. Возле госпиталя Санька промычал виновато:

— Большое спасибо вам… Извини. Она ответила все так же сердито, все так же старалась не смотреть на него:

— За спасибо — пожалуйста, а насчет «извини»… Встретитесь на фронте с моим папой — у него попросите прощения. Он тоже танкист. И мама в танковой части. Она врач.

Уже издали Санька, расхрабрившись, крикнул:

— Заходи к нам в палату! Девяносто пятая, на втором этаже! Моя фамилия Романов.

Она лишь издали осмелилась взглянуть на него — обожгла взглядом:

— А через сколько дней вас выпустят с гауптвахты?

Но уже через день она сидела в палате; на тумбочке у койки Саньки-капитана лежали пачка печенья и букетик ландышей. Разгоряченная спором, сердито отчитывала одиночку-бунтаря:

— Не нравится вам классический театр, не ходите в него. А упрекать людей за то, что они во время войны не хотят заживо хоронить свои души, способен только такой, как вы… сухарь… И не важно, чьи это слова — мои или папины!

Товарищи по палате помогали бойкой школьнице резать Саньку по живому… Войны приходят и уходят — жизнь никогда не кончается… А вообще — среди тех, кто был в театре, большинство фронтовиков. Они-то в основном и в театр ходят. У тыловиков сейчас — «Все для фронта!» — им не до театров.

Через месяц Санька-капитан в отутюженном мундирчике и в хромовых сапогах гармошкой — все было собрано поштучно у товарищей-резервистов — сделал бойкой школьнице предложение. Ее ужаснувшаяся тетя выгнала Саньку чугунной черной сковородкой, подвернувшейся под руку у плиты.

Только притихший боярышник у широкой и спокойной Оби был свидетелем тайны первой застенчивой любви.

На фронт он уезжал поздней ночью, когда на северо-востоке сибирской, таежной равнины, едва заметное, загоралось утро нового дня. Санька был спокоен, по-солдатски собран, чувствовал себя уверенным, сильным: его провожала десятиклассница, сдававшая в школе последние экзамены, у нее под сердцем пульсировало Санькино продолжение — Санькина жизнь. Санька просил ее лишь об одном: она, пожалуйста, не должна «даже думать о глупости» — и обещал ей остаться в живых, если даже снаряд попадет в «тридцатьчетверку». Он требовал, чтоб она не экономила на тряпки — ела за двоих; его денег хватит на двоих. А после войны она и сын — конечно и обязательно сын! — получат все, что захотят.

Из тамбура, через плечи и головы уезжающих на запад, потом из окна вагона, вывалившись по пояс, Санька орал:

— Рая, жди меня. Жди, пожалуйста! Я вернусь…

Орал до тех пор, пока вокзальный перрон, облитый ночными огнями, не скрылся за составами, ночевавшими на запасных путях в ожидании своих гудков.

Рая поверила Саньке. Она не сделала «глупости» — родила ему сына. Санька Романов сдержал свое слово: остался в живых и после смерти своих третьей и четвертой «тридцатьчетверок».

В Киеве дороги расходились: одна шла в Донбасс — к женщине, давшей Романову жизнь, другая в Москву — к той, которая сохранила Санькину кровь — продолжила…

Мать тем отличается от всех женщин мира, что умеет прощать. Но не только потому, что мать может простить, а жена нет, Романов упрямо поворачивал голову в сторону севера. Им вновь овладело чувство, которым он жил в Сибири: ему не терпелось увидеть свое «продолжение». У него еще не было чувств к сыну: ни восторга, ни любви, — было лишь любопытство, с которым он не мог справиться, которое заменило и любовь и восторг.

Ему, двадцатитрехлетнему парню, после всего что он испытал, казалось удивительным то, что он выжил, что где-то, когда-то и как-то стал отцом. Где-то, когда-то и как-то сделалось так, что он теперь не волен был распоряжаться собой, как распоряжался бывало.

Матери умеют ждать и прощать… Романов повернул машину на север.

«Опель-капитан» свернул с улицы «Правды» в проулочек, стиснутый порядками деревянных рубленых изб старой Москвы, остановился у заветного домика, отгороженного от тротуара штакетником.

Это было в сорок пятом году. Стояло бабье лето. Воздух был неподвижный, теплый; в тихом, тенистом проулочке висела, серебрясь, паутина. Санька остался в машине. Ему хотелось застать Раю врасплох: посмотреть на нее со стороны — на такую, какой она жила без него, какой была каждый день. И еще одна мысль не давала покоя, заставляла сердце биться чаще, тревожно: может быть, кто-то другой, опередив Романова, уже вошел в ее дом?..

Окурки немецких сигарет падали на московский асфальт возле машины. Раи не было. Романов ждал. Он умел ждать: у него была солдатская — собачья выдержка.

Со двора, утонувшего в желтой листве деревьев, вышла женщина. Романов узнал ее — «великого стража со сковородкой в руках». Тетя Оля огляделась по сторонам, скользнула взглядом по романовскому «опель-капитану» и заспешила в сторону улицы «Правды». Лишь она скрылась, с другой стороны проулочка, приближаясь к дому, показалась Рая. Романов не узнал ее. Это была не та Рая, которая в густом боярышнике на высоком берегу Оби с неженской силой испуганно толкала Романова в грудь, а потом плакала и смеялась, трогательно и беззащитно пряча лицо в колени. Не было в ее глазах и того сумасшедшего блеска, который не покидал ее вплоть до отъезда Романовы, блеска, постоянно тревожившего Романова на войне. Она шире сделалась в бедрах, бюст поднялся; ноги в щиколотках оставались сухими по-прежнему, по-прежнему были стройные, приподняты каблучком. Изменилась походка: не стала тяжелей, нет, — пополнев, Рая сделалась пружинистее, шла играючи, каждым шагом обнажая натуру энергичную, жадную к жизни. Раньше у нее были длинные, вьющиеся волосы, закрывающие шею; теперь они были гладко зачесаны — собраны на затылке в узел. Лицо открылось больше прежнего. В девчонке появилась та свежесть молодой женщины, в которой с удивительной легкостью уживаются чистота целомудренности и уже изведанное материнство. Романов вздрогнул, узнав Раю: ему сделалось страшно за нее, — кожей почувствовал силу, необходимую ей для того, чтоб с гордым, независимым видом идти изо дня в день мимо мужчин, оглядывающихся на нее, пройти, не споткнувшись. Романов поторопился выбраться из машины, запутался ногами в тесноте, сдавленным голосом крикнул:

— Рая!

Она уже прошла мимо. Услышав его голос, остановилась. Некоторое время стояла не шевелясь.

— Рая!

Она повернулась быстро — всем корпусом, увидела его, обронила маленький, пухлый портфельчик, какие были в моде после войны. Закрыла лицо руками; плечи, грудь тряслись. Романов подбежал к ней, обнял. Она билась у него на груди, не в силах сдержаться…

За столом сидело пять человек: двое мужчин, две женщины, мальчик. Подводились итоги войны.