Читаем Ариадна обрывает нить онлайн бесплатно
Слова, слова, слова… В начале было слово, гласит древняя мудрость. Одни слова порождают мудрость, великие начинания, другие – несут с собой смерть и разрушение. Так, говоря о том, о сём, человечество договорилось до двух мировых войн, а далее, до мирового кризиса. Впрочем, оно не придумало ничего нового, чтобы преодолеть, рождённый в словах, кризис. Идеи – слова, гипотезы – то же слова, проекты и планы – слова, слова, слова.
Однако самое страшное – это слово, брошенное человеком. Слово – призыв, слово – намерение, слово – клятва или горделивое утверждение, вызов, брошенный богам и Мойрам. Легко даются необдуманные обещания оформленные в словах. Страшно собирается дать за данные когда-то клятвы и зароки.
Каждый человек вплетает свою судьбу в нить из слов, клятв и обещаний, не отдавая себе отчёта, что судьба одна, а слова не вернёшь, что все они, как дамоклов меч, могут нависнуть над тонкой пряжей судьбы, грозя оборвать её в самый не подходящий момент.
Жаль, что мы не учимся на чужих ошибках. Впрочем, может это не так, может пример чужих клятв и обещаний, остановит нас в нужный момент, заставит задуматься о последствиях, о неотвратимости судьбы, когда жребий брошен. Как знать, может, чужой пример остановит нас от горделивого вызова, от необдуманной клятвы, от желания поставить на кон всё, даже свою жизнь.
АРИ'AДНА – в греческой мифологии дочь критского царя Миноса, внучка солнца Гелиоса. Когда Тесей был со своими спутниками заключён в лабиринт на Крите, где обитал Минотавр, Ариадна спасла его. Она дала ему клубок нити («нить Ариадны»), разматывая который, он нашёл выход из лабиринта.
М'OЙРЫ – буквально «часть», «доля», отсюда «участь», которую получает каждый при рождении. Наиболее распространённый миф – о трёх сёстрах-мойрах. Архаические мойры – дочери ночи, также породившей смерть, сон, Немезиду… Имена мойр – Лахесис («дающая жребий»), Клото («прядущая»), Атропос («неотвратимая»). Лахесис назначает жребий ещё до рождения человека, Клото прядёт нить его жизни, Атропос неотвратимо приближает будущее. В эллинистическую эпоху с мойрами конкурирует богиня Тиха (римская Фортуна, богиня случая), характеризующая неустойчивость и изменчивость жизни.
Необычайно красивый, по-летнему солнечный, осенний день. Жёлто-красные клёны и красно-вишнёвые вязы выстроились вкруг, охватывая цветастым, пушистым, шелестящим кольцом своих крон небольшой сквер, ограниченный овалом невысокого чугунного заборчика. Это красочное великолепие сквера, втеснённое в старинные жёлтые дома, украшенные лепниной, было залито жёлтым, всё заполняющим светом. Создавалось впечатление, что в фарфоровую вазу, искусно расписанную древними мастерами, из заварного чайника влили густой отвар липового цвета.
Местные жители: старики, сидящие парочками на витых чугунных диванчиках, и молодые мамочки, с колясками и сопящими в них младенцами, – заняли свои привычные, закреплённые за ними места, в этом жёлтом мире без теней. Сторонние: гуляющие, случайно забредшие, заблудившиеся и мимо пробегающие, спешащие по своим или служебным делам, – относительно равномерно распределились по многочисленным булыжниковым дорожкам цвета кожи мокрого бегемота, исчертившим весь сквер, как детские «классики», делящие на квадратики старый, с проросшей травой асфальт школьных дворов.
Странно, но Он, как бог или воздухоплаватель с воздушного шара, рассматривал мир сквера с высоты птичьего полёта. К своему удивлению, в этой разноликой массе идущих в никуда людей Он увидел себя. Меняя дорожки, осматривая внимательно и с умилением старинную красоту сквера, сидящих стариков и прохаживающихся мамаш, Он, не торопясь, следовал к дальнему, противоположному углу сквера, где виднелись дома интересующей его улицы.
Неожиданно всё задрожало, расплылось, как в потоке горячего воздуха, и в этот самый миг сознание покинуло его, воздухоплавателя, переместившись в него же, но идущего по скверу. Оказавшись в этом жёлтом, густом настое, в мире без теней, Он впервые смог заглянуть в лица людей, заполнивших пространство сквера. Его удивили, нет, поразили их глаза.
Он не сразу понял, что именно так озадачило его в их взглядах. В очередной раз, заглядывая в чужие лица, Он спешно отводил взор, поражённый их безразличием, холодностью, пустотой. Возникало чувство, что все, окружающие его люди, смотрели мимо друг друга. В отдельные моменты охватывал страх, что его окружают не люди, а роботы, куклы или зомби.
Впрочем, внимательно присмотревшись, Он отметил для себя, что выражения лиц меняются. Вот, ему улыбнулся малыш, а старик на скамеечке кивнул головой и приподнял шляпу, в знак приветствия. Он впервые видел этого человека, но поспешил ответить на странное приветствие поклоном, обнаружив при этом, что сидящий отгородился от него, раскрыв газету.
Его охватило тоскливое, давящее, гнетущее чувство, словно весь мир был погружён в одиночество. Противоречивое, почти абсурдное чувство вносило в душу неуютность, беспорядок и ощущение нереальности окружающего мира. Неожиданно его осенила догадка, что Он наблюдает некое шоу, театрализованное представление или технический эксперимент, испытание техники будущего. Казалось, что каждый, из множества людей, заполнивших пространство сквера, был актёром и единственным зрителем, одновременно, в этом фантастическом кинотеатре панорамного кино.
Неожиданно, его внимание привлекло нечто странное, огромное, медленно, даже величественно, движущееся за облаками. Подняв голову к небу, Он обомлел от увиденного. Прямо надо ним проплывала гранитная громада красно-серого цвета. Размером с футбольное поле, по форме напоминающая гроб, только с зауженной средней частью, словно рукоять гигантской гантели с острыми гранями. Впрочем, стоило взглянуть на высоту этого чудовищного сооружения, как возникало чувство, что на сквер надвигается гранитная скала, неизвестно какими силами, поднятая за облака.
Бросив взгляд в разные стороны, он обнаружил множество других аналогичных и более мелких объектов, которые двигались с разными скоростями и во всех направлениях. Когда гуляющие по скверу жители окрестных улиц, словно выйдя из оцепенения, бросились искать убежище, над их головами показался дисковидный объект, вроде огромного детского волчка серого цвета, на полюсах которого были расположены две полусферы.
Совершая круговые проходы по периметру сквера, волчок начал плавно снижаться, а нижняя полусфера, медленно раскрываясь, превратила волчок в подобие гигантской морской раковины. Из её нижней части начали выпадать белоснежные градинки, гранулы или капсулы. Их было так много, что это походило на снегопад, так как гранулы медленно опускались, паря в вышине. Люди, заворожённые подобной красотой, застыли, наблюдая за разверзнутой пастью волчка. Создавалось впечатление, что их вновь зомбировали или они находятся под гипнозом.
Ракушка начала заметно снижаться, словно намереваясь, зачерпнуть мечущихся по скверу людей. Очнувшись от охватившего его оцепенения, он вовремя обнаружил, пролетающее рядом с ним, облачко, состоящее из выпущенных волчком гранул. Резко пригнувшись, Он смог увернуться от плотного образования, но одна из крошечных капсул всё же упала ему на рукав, не оставив на нём следа, как если бы она прошла сквозь пустоту – пустоту его тела. Ужас охватил его, и Он… Проснулся…
Грэм открыл глаза и едва не вскрикнул от увиденного. Над его головой вращался тот самый неопознанный объект, разбрасывающий гранулы и готовящийся к захвату землян.
– Господи, приснится же такое!?
Уайтхэм растёр ладонями глаза, чтобы окончательно избавиться от кошмарного видения из мира снов. Над его головой безмолвно и честно трудился вентилятор, пытающийся помочь развеять наваждение.
– Спасибо, дружище, проветрил мозги, уже полегчало.
Только сейчас, он обратил внимание, что находится в кресле, стоящем напротив телевизора. Это был холл верхнего, третьего этажа центрального корпуса, в котором они, всем экипажем, любили собираться после окончания рабочего дня, когда от зноя не было спасения даже в вечерние часы.
Окончательно отойдя ото сна, Грэм покинул уютное место, даровавшее ему неожиданный дневной сон, и направился к открытой двери, ведущей на террасу. Сладко зевая на ходу, он не заметил, как приблизился к краю террасы, почти уткнувшись в перила ограждения. Повернувшись, чтобы осмотреть, оставленные позади себя кресла и шезлонг, он обнаружил Шона Берка, который расположился в кресле-качалке. Это обстоятельство обрадовало историка тем, что он не будет одинок в своём желании побыть на свежем воздухе. Чтобы не вынуждать Берка придумывать повод для начала беседы, Грэм решил взвалить эту ношу на себя, прибегнув к безобидной шутке.
– Интересно, сколько сегодня градусов? Впрочем, мы этого никогда не узнаем, сегодня перегорел последний термометр…
Не услышав ожидаемого ответа, Грэм ощутил всем своим существом, что зря сотрясал воздух своей неуместной шуткой. Шон Берк не заметил его присутствия. Он был погружён в раздумье, о чём можно было сразу догадаться, если бы Грэм обратил внимание на закрытые глаза Берка. Несомненно, и очевидно было одно – Шон не хотел, чтобы его отвлекали разные там любители метеорологических тем.
Странно получается. Даже, если ты понимаешь, что выглядишь полным идиотом и основательно влип в собственную глупость, то ничего другого не остаётся, кроме как искать способ вылезти из созданной ситуации менее заметным. Самое главное в такой момент – ретироваться и как можно быстрее. Лучше всего сделать это тихо, почти незаметно, чтобы потом появился шанс отказаться не только от своих не совсем удачных слов, но и от самого факта вашего присутствия в том самом злополучном для вас месте и в то самое время, когда вы сморозили глупость.
Определив для себя главную задачу в плане своего исчезновения, Грэм поспешил обратно в холл, где спешно расположился в своём же кресле, предварительно прихватив пульт и включив телевизор. Если бы следом за ним в дверном проёме появился Шон, то и тогда историк сделал бы вид, что телевизор ему уже порядком надоел, а неожиданной встрече с другом он несказанно рад.
Однако в холле он пребывал в полном одиночестве, если не считать работающий телевизор. Из этого следовало, что единственным собеседником на ближайшее время мог оказаться именно он, якобы давно ему надоевший, по заранее сочинённой им же самим легенде, на тот случай, если Шон последует за ним, чтобы отомстить за нарушенный покой.
Всё было скучно и однообразно – Шон его не преследовал, а удачно составленная легенда, с каждой минутой одинокого сидения Грэма в холле, становилась бессмысленной. Маленькой радостью могла бы стать молодая и весьма привлекательная девушка, неожиданно украсившая экран телевизора, но и она не оправдала надежд скучающего беглеца, оказавшись ведущей теленовостей.
«Очередной военный переворот потерпел неудачу. Правительственные войска…». Поспешным нажатием на кнопку телевизионного пульта Уайтхэм, без особых сожалений, освободил миловидную собеседницу от своего присутствия. Жаль, что она это не оценила. Её стандартная, холодная красота, предполагающая профессиональное равнодушие к мировым проблемам, которые она монотонно озвучивала, вызвала у него неожиданное и резкое раздражение.
Бросив прощальный взгляд на красавицу и потухший экран, Грэм отчётливо осознал, что его душевный дискомфорт никак не связан с монотонным безразличием теледивы. Вероятнее всего, неожиданное раздражение было спровоцировано невообразимой жарой и не проходящей обидой на себя за невнимательность, которая проявилась в неудачной, даже глупой, с его стороны, встрече с руководителем экспедиции.
Оставшись в полном одиночестве и скрытом негодовании, Грэм испытал неприятное чувство, то ли головокружение, то ли помутнение сознания, которое однозначно указывало на необходимость покинуть это невыносимо одинокое помещение, заполненное тихим шелестом работающего вентилятора, который давил на нервы своей беспомощностью.
Собрав все свои последние силы, Уайтхэм весьма резво покинул кресло и поспешил, в очередной раз выйти на террасу, укрытую от нещадного светила огромным, старомодным навесом. Своими свисающими, потрёпанными краями напоминающими бахрому, он исправно давал тень, а слабый ветерок со стороны океана нёс с собой хоть и незначительное, но всё же утешение от тропического зноя.
К огромному удивлению Уайтхэма он не обнаружил на террасе Шона, перед которым он намерен был извиниться, если тот напомнит о его первом и не совсем удачном появлении. Судя по всему, руководитель экспедиции воспользовался другим выходом с террасы, который позволял миновать холл, выходя на лестницу, ведущую на второй этаж, где размещалась библиотека. Впрочем, это был не единственный вариант ухода Шона, и Грэм, обрадованный тем, что ему не придётся краснеть за своё не совсем тактичное поведение, решил не придумывать фантастических историй на тему «куда уехал Шон?».
Грэм Уайтхэм, доктор исторических наук, любил приходить в это умиротворяющее место, где открывающийся на океан вид сглаживал угрызения совести, которые он испытывал с самого первого дня пребывания на этом изумительном острове. Ему, привыкшему в университете к весьма плотной сетке лекционных и семинарских занятий, казалось такое существование бесполезным и неоправданным на фоне интенсивной, практически круглосуточной работы его товарищей технарей. Впрочем, изменить установленный порядок подготовки звездолёта к полёту он не мог, а это значит, что ему оставалось только одно – терпеливо ждать старта первой звёздной экспедиции.
Чтобы хоть как-то успокоить свою, измученную вынужденным бездельем совесть, Грэм пытался загружать свои привыкшие к работе мозги различными проблемами, которые волновали не одного его, но и всё человечество. Глубоко в душе, историк не совсем понимал цель, намечающегося прыжка в глубины космоса. Как представитель гуманитарных наук он был сторонником не технических, а исключительно мысленных экспериментов, которые, по его опыту и убеждению, могли разрешить любые проблемы, имеющие отношение к земной, человеческой цивилизации.
