Читаем Арбалет онлайн бесплатно

– А яичница, между прочим, опять была пересолена, – заметил Бурцев жене после завтрака и поднялся из-за стола. – Ведь это же так просто: лучше не досоли! Не соли вообще и все! Каждый сам посолит по вкусу!

Жена удивленно посмотрела на Бурцева и ничего не сказала.

Бурцев дернул ворот рубашки, так будто ему было трудно дышать, с тоской оглядел стены, выкрашенные во время недавнего ремонта в апельсиновый цвет, и подошел к окну.

За окном неохотно разгорался пасмурный декабрьский денек. Во дворе было пустынно. Снег, выпавший накануне на теплую землю, уже успел превратиться под ногами и колесами в грязную кашу. Два потерянных подростка зябко курили, сидя на спинке скамейки с выломанными досками. На них с ветки, склонив голову, неодобрительно смотрела мокрая сердитая ворона. Посреди двора громоздился старый холодильник с отломанной дверцей, который кто-то из соседей тащил-тащил на помойку, да так и не дотащил, бросил.

– Ё-мое, ну что за люди! – прокомментировал Бурцев.

Жена некоторое время молчала. Потом спросила:

– А что такое?

Бурцев кивнул головой в окно.

– Помойка в двух шагах, пройдись ты еще немного! Так нет! Нужно бросить старье посреди дороги! Чтобы весь двор любовался твоим барахлом. Чтобы никому ни пройти и ни проехать!

Жена внимательно посмотрела на Бурцева и опять ничего не сказала.

Позднюю осень Бурцев не любил. В конце ноября, когда день то и дело угасал, так и не успев начаться, он прямо-таки заболевал. Начинал тосковать и раздражаться. Причем заранее знал, что с ним такое будет, и заранее этого времени боялся.

А с другой стороны, кто, собственно, эту самую осень любит? Кто в это время может похвастаться оптимизмом и отличным самочувствием? То есть, конечно, где-нибудь на юге Италии или, скажем, в Арабских Эмиратах и в начале декабря не жизнь, а сплошной мармелад, но в нашей зоне рискованного земледелия, на севере Нечерноземной полосы, нормальному человеку в конце ноября зачастую хочется просто удавиться…

– А вообще, – в сердцах заключил Бурцев, – все зло от телевизора! Моя бы воля, я бы все телевизоры – на помойку! Смотрим целыми днями всякую дурь! Позволяем ловким идиотам вешать нам лапшу на уши! Раньше хотя бы во время еды отдыхали. А теперь пялимся на экран круглые сутки!

Недавно Бурцевы купили очередной телевизор специально для кухни, и теперь телевизоров в квартире было целых четыре: один, самый большой и новый, – в гостиной, второй у дочки в комнате, третий, маленький, на кухне, а старый из гостиной – в спальне.

Теперь все находились под гипнозом семь дней в неделю и двадцать четыре часа в сутки. Даже в субботу за завтраком. Раньше субботние завтраки, когда никто никуда не спешит и можно наконец насладиться семейным уютом, Бурцев любил больше всего на свете. Но теперь и от них было мало радости.

Сегодня, например. Сначала во время завтрака все трое, зевая, наблюдали за одной из бесчисленных юмористических передач – глупой и несмешной. Потом переключились на кулинарную передачу, в которой два дядьки с потрепанными мордами учили молодых смущавшихся девушек кухонному уму-разуму. Потом дочка Бурцева, которая полчаса ковырялась вилкой в тарелке и так ничего и не съела, поплелась в свою комнату смотреть музыкальный канал для молодежи. А жена включила передачу путевых заметок, где немолодой журналист, который уже много лет без остановок ездил на курорты по всему миру, жил в дорогих гостиницах, посещал достопримечательности, как на работу ходил в увеселительные заведения и рестораны, – пробовал перед камерой чьи-то диковинные местные блюда и напитки. На этот раз вид у журналиста был почему-то уставший, и казалось, что он с трудом изображает на загорелом бородатом лице оживление и энтузиазм.

– Ну, елки-палки! – с тоской проговорил Бурцев. – Каждую субботу одно и то же! Поверьте на слово, отменный вкус. И великолепный запах!

Жена вздохнула и встала, чтобы убрать со стола посуду.

– Бурцев! Не заводись, – предупредила она.

– А кто заводится? – резко развернулся в ее сторону Бурцев. – Я?! Я совсем и не завожусь!

Жена пожала плечами и промолчала.

В юности жена Бурцева была бойкой девчонкой. Водилась с хулиганистой компанией у себя во дворе… Поножовщина и милицейские облавы были для нее привычным делом. В свое время Бурцев терпением и лаской не один месяц отваживал ее от прежних дружков. Теперь, конечно, глядя на ее спокойное красивое лицо, трудно было вспомнить прежнее время. Но Бурцев знал, что его жена с тех пор – человек невозмутимый и бесстрашный. И что ее не так-то просто чем-нибудь смутить.

– Между прочим, Таиланд показывают, – заметила она. – Сам же говорил как-то, что там интересно.

– Так интересно самому побывать! А не слушать рассказы о том, какого вкуса там вино и как пахнет цветущий бамбук! – рассердился Бурцев.

Жена хотела было что-то возразить, но, подумав, промолчала, чтобы не подливать масла в огонь.

– Что? – с вызовом обернулся к ней Бурцев.

– Ничего, – ответила жена.

Она стала к раковине и пустила воду на стопку посуды.

– Эх, ну что за жизнь!… – с чувством проговорил Бурцев и стукнул по раме кулаком.

Потом он махнул рукой и направился прочь из кухни.

– Ты куда? – бросила вслед ему жена.

– Туда!

Бурцев прошел вглубь коридора и толкнул дверь в комнату дочери.

В комнате у пятнадцатилетней дочери работал свой маленький телевизор. На экране нервный диджей с оранжевым хохлом на голове самоуверенно молол в камеру что-то на сленге и в такт словам потряхивал перед лицом растопыренными пальцами.

Дочь, очень похожая на мать, такая же невозмутимая и красивая, рассеянно, в полглаза наблюдала за диджеем и красила ногти – каждый ноготь в свой цвет.

– Та-ак! – сказал Бурцев. – И эта тоже с утра пораньше у телевизора.

Дочь подняла на Бурцева неглупые спокойные глаза. В этих глазах стояло задумчивое твердое выражение, так знакомое Бурцеву по глазам жены.

– А что еще делать? – рассеянно спросила дочь.

– Уроки делай.

Дочка удивленно уставилась на отца, потом потянулась и сказала со снисходительной улыбкой:

– Ты что, Бурцев, заболел? Какие в субботу с утра могут быть уроки?

Бурцев и сам понял, что сказал глупость. Суббота есть суббота, выходной день. Только ненормальный с утра пораньше садится за уроки.

Он нахмурился.

– Сходи куда-нибудь… Зачем торчать дома целыми днями?

Дочка лениво посмотрела в окно, на хмурый неприглядный денек.

– Куда сейчас пойдешь… – справедливо заметила она.

– Как куда! Мало ли хороших мест! В театр, например… Или, там, в музей…

Дочка весело посмотрела на сердитого отца.

– Издеваешься, Бурцев? Кто же в наше время ходит в музеи? Одни ботаны.

– Какие еще ботаны? – строго спросил Бурцев, хотя и сам знал, что дочка и ее приятели ботанами или ботаниками зовут сверстников, которые усердно учатся, слушаются взрослых, читают книжки и не принимают участия в общих развлечениях.

– Ботаны – это те, у кого шансов нет, – пояснила дочь.

– На что нет шансов?

– Ни на что! Они целыми днями сидят за книжками и уроками, и нормальные люди их избегают.

– Нормальные люди – это те, у кого шансы есть, – догадался Бурцев.

– Да.

– А у тебя, конечно, шансы есть?

– Конечно есть!

Дочка с демонстративной небрежностью пожала плечом и опять уставилась на экран.

– Бурцев, не заводись, – предупредила она.

Бурцев, почувствовал, что закипает.

– Ты как с отцом разговариваешь! – возмутился он. – И вообще, какой я тебе Бурцев! Что за манера звать отца по фамилии!

Не отрывая глаз от телевизора, дочка расплылась в нахальной улыбке.

– А как тебя еще называть? – снисходительно спросила она. – Папочка? Папуля? Это тебе не идет. Ты у нас – Бурцев!

Бурцев почувствовал, как за его плечом встала жена, привлеченная разговором на высоких тонах.

– А почему мать у тебя в кармане сигареты нашла? – спросил он.

– Я же говорила, это не мои.

– А чьи?

– Машки Булкиной.

– А почему у тебя в кармане лежат сигареты Машки Булкиной?

– Она специально мне отдает, чтобы ее предки не нашли. Потому что ее предки – сильно злые!

– А мы, значит, добрые?

– Вы – добрые! – расплылась в улыбке дочь.

Бурцев обернулся к жене.

– Вот!

– Что?

– Вот оно – твое воспитание!

Жена не ответила.

– А что это за стриженый тип, с которым ты вчера до полночи сидела на лестнице? – Бурцев опять обернулся к дочери.

Дочка насторожилась.

– Так… Один парень… – сквозь зубы процедила она.

– Ну и тип! Зона по нему плачет. Сколько ему лет? Двадцать пять?

Дочка помедлила. И на ее лице начало проступать знакомое выражение материнского упрямства.

– Восемнадцать, – отозвалась она.

– А тебе всего пятнадцать!

Бурцев почувствовал, что задел дочь за живое.

– А зачем же водиться с малолетками… – нахально взглянув ему в глаза, спросила дочь. – Они еще ничего не умеют…

– А что они должны уметь?

– Как – что? То самое… Ты что, Бурцев, маленький? Не знаешь, откуда дети берутся?

Бурцев почувствовал, что начинает задыхаться.

– Бурцев, пойдем! Поможешь мне шторы повесить, – из-за его плеча вступила в разговор жена.

– Какие шторы! Какие там шторы!

Бурцев посмотрел мимо них в сероватое зимнее окно.

– Ну разве так можно жить! – с чувством сказал он. – Как растение, вяло и без смысла! Жизнь дана человеку один раз! Нужно прожить ее ярко, со страстью! А вы!

Бурцев запустил пятерню в волосы.

– Жить нужно с удовольствием! – добавил он. – К чему-то стремиться, чего-то добиваться изо всех сил! Чтобы в каждой минуте – смысл!

Его слова наконец-то задели дочь за живое.

– А ты сам-то, – ядовито заметила она, – со смыслом живешь? Или твой друг Айвазовский – со смыслом? Только и знаете, что баню да бильярд!

– Мы – другое дело! Что ты нас равняешь! Наша жизнь уже позади!

– А у меня что, все впереди?

– Да!

Дочь хмыкнула.

– Бурцев, ты что на нее наезжаешь с утра пораньше? – вмешалась из-за его спины жена. – Выходной же… Пусть делает что хочет…

Бурцев развернулся к жене.

– Вот-вот! Что ты прикопался к человеку… – поддержала дочь. – Делать нечего? Позвони Айвазовскому! Сходите с ним пиво попейте.

Бурцев чуть было не задохнулся от негодования.

Но как раз в это время на столике в прихожей зазвонил забытый Бурцевым мобильный телефон.

Бурцев вышел в коридор и взял телефонную трубку.

– Алло, это штрафбат? – раздался в трубке деревянный голос лучшего друга Айвазовского. – Ефрейтора Бурцева к аппарату.

– А, это ты… – вяло отозвался Бурцев. – Как жизнь?

– Как всегда! – бодро рапортовал Айвазовский. – То мы их, то они нас!

И почему это, интересно, Айвазовский, как Буратино, всегда с самого утра в отличном настроении?

– Слышал анекдот? – не сбавлял оборотов Айвазовский. – «Сидит парень в маршруте, жует жвачку. Напротив – старушка божий одуванчик. Смотрела, смотрела на парня и говорит:»Зря ты, милок, мне все это рассказываешь! Я уже десять лет как ничего не слышу».

Не дожидаясь реакции Бурцева, Айвазовский рассмеялся громким раскатистым смехом.

– Это я уже слышал, – кисло проговорил Бурцев.

– Тогда другой. Очень короткий. «Больно?» – «Да!» – «Вынимать?» – «Нет!!»

– И этот с бородой, – поморщился Бурцев. – А что это ты с утра такой веселый?

– А что грустить? Как сказал поэт: «Жизнь коротка! А так много нужно успеть съесть и выпить!»

Айвазовского Бурцев знал еще с армии. Не один пуд соли сжевали вместе при разных обстоятельствах. И в драках вместе были, и на попойках. Вообще-то на Айвазовского можно положиться. Но то, что он всегда пребывает в отличном настроении, иногда раздражает.

– А ты что такой мрачный? – поинтересовался Айвазовский.

– Да так… – неохотно сказал Бурцев. – Дочку воспитываю.

Айвазовский опять рассмеялся.

– Молодец! – одобрил он. – Так держать! Яйца курицу дисциплинируют!

– Чего-то настроение… хуже некуда, – вдруг пожаловался Бурцев. – Да еще погода… Пойдем, может быть, шары погоняем? Или пивка?

– Не могу, – строго сказал Айвазовский. – Сегодня не до пустяков!

– Почему это? – Бурцев даже немного обиделся.

Айвазовский выдержал паузу опытного конферансье.

– Еду из арбалета стрелять.

– Из чего? – изумился Бурцев.

– Из арбалета.

Бурцев попытался по голосу определить, шутит его друг или не нет. И почему-то понял, что не шутит.

– А где ты арбалет возьмешь? – спросил он.

– А у меня теперь свой есть!

– Как это?

– Купил сегодня утром.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем купил?

– Как зачем? Стрелять!

Бурцев некоторое время переваривал услышанную информацию. Потом торопливо сказал:

– Айвазовский! Стой на месте! Никуда не уходи. Я сейчас буду – одна нога здесь, другая там.

Он накинул куртку и вышел из квартиры.