Читаем Арарат онлайн бесплатно

В СЕРЕДИНЕ июня сорок первого года Асканаз возвращался в Ереван после поездки в одно из сел Араратской равнины.

Солнце уже достигло зенита. Древний Аракс, лентой пересекавший поля, отливал расплавленным серебром. Асканаз с живым интересом всматривался во все, что его окружало, словно он впервые видел эти зеленые поля и плодовые сады; следил за стремительным полетом ласточек, неутомимо охотившихся за мошками для своих только что вылупившихся птенцов; наблюдал за муравьями, трудолюбиво укреплявшими стены своего муравейника.

Четырнадцатое число, суббота… Сегодня он был приглашен на обед к своему старому другу. Последние дни перед предстоявшей ему дальней поездкой Асканаз решил посвятить встречам с друзьями.

Статный и широкоплечий, он, несмотря на свои тридцать три года, сохранил юношескую живость. Привычным жестом откидывая упрямо сползавшую на широкий лоб густую прядь волос, он продолжал вглядываться в окрестности.

Сколько раз ходил он по этим местам — и всякий раз, глядя на природу, подмечал в ней что-то новое и непривычное.

Родился он на том берегу Аракса, в Сурмалинском уезде. В двадцатом году, после войны[1], семья Асканаза покинула родные места и вместе с другими беженцами обосновалась на жительство в селении Двин. Асканаз рано лишился родителей. Толкового и способного мальчика любили все односельчане. Уважаемый в селе крестьянин Наапет взял к себе осиротевшего Асканаза и, видя его страстное желание учиться, поместил окончившего сельскую семилетку мальчика в ереванскую среднюю школу имени Мясникяна. В Ереване Асканаз жил в семье родственника Наапета. Семья эта — муж и жена с пятью детьми — занимала небольшую комнату. Асканаз спал в коридоре и там же готовил свои уроки.

Он всей душой привязался к преподавателю истории Жирайру, отлично знавшему свой предмет и пользовавшемуся в школе общим уважением. Жирайр, в свою очередь, обратил внимание на любознательного юношу, часто приглашал его к себе домой и, зная, что у Асканаза нет своего угла, оставлял у себя ночевать. Он-то и внушил Асканазу любовь к истории и стремление углубить свои знания в этой области.

В двадцать седьмом году Асканаз успешно окончил десятилетку и в том же году был принят в Ереванский государственный университет. Сейчас же после окончания вуза его призвали в армию; он год прослужил рядовым, после чего его назначили политработником. Демобилизовавшись из армии, Асканаз вернулся в Двин и стал преподавать историю в той самой сельской школе, которую когда-то окончил. Влюбленный в науку и наделенный незаурядным трудолюбием, он в тридцать девятом году без затруднений сдал экзамен и был зачислен в аспирантуру при кафедре истории советских народов Ереванского государственного университета.

Попутно с занятиями в университете Асканаз начал прилежно собирать материалы для своей диссертации. Темой для диссертации он выбрал «Деятельность районных и сельских ревкомов Армении в годы гражданской войны». В поисках нужного ему материала он не раз ездил в села Арпа, Юва, Рндамал и Иджеван, жители которых были активными участниками гражданской войны 1920—1921 годов. Асканаз беседовал с бывшими членами ревкомов, которые сообщили ему много интересных подробностей жизни того времени; внимательно изучал он и архивные материалы.

Сегодня в два часа Асканаз выехал из села, но в дороге автомашина потерпела аварию. Не дожидаясь, пока водитель исправит повреждение, он решил пешком дойти до Еревана.

Добравшись до города, он направился к вокзалу, вблизи которого жил его знакомый. Здесь он остановился перед одноэтажным домом нового квартала, возникшего за последние годы. Около дома был разбит маленький сад, где заботливая рука хозяина насадила молоденькие фруктовые деревца. На ровных грядках росли разнообразные овощи.

У калитки сада Асканаза встретил коренастый, плотный мужчина лет пятидесяти. Его худощавое лицо было покрыто загаром, в коротко подстриженных усах и волосах уже пробивалась заметная седина. Рукава его желтой холщовой сорочки были высоко закатаны. Завидя Асканаза, он воскликнул, раскинув мускулистые руки:

— Добро пожаловать, добро пожаловать! — и, пожимая ему руку, добавил: — Что же ты так опоздал? Хозяйка наша уже беспокоится… До чего ж ты запылился!

— Ты уж меня извини, Михрдат, поневоле запоздал: машина в дороге стала, пришлось добираться пешком.

— Ладно уж, ладно! Да ты подожди, я почищу тебя…

Он принес щетку и хотел было почистить одежду гостя, но Асканаз воспротивился. Он сам привел себя в порядок, ополоснул руки тут же во дворе, причесался и лишь после этого вошел в дом.

Дом Михрдата был выстроен по дедовскому образцу: парадная дверь открывалась прямо в квадратное просторное помещение, нечто вроде своеобразного холла, которое летом превращалось в столовую, дверь налево вела в большую жилую комнату, направо — в кухню. За кухней находился килар — погреб, где было прохладно даже в самый сильный зной и где хранились продукты, а также вино и студеная вода в глиняных кувшинах.

Асканаз знал, что в этом доме его всегда ждет сердечный прием. Он окинул взглядом стол, накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью и заставленный тарелочками с зеленью, сыром, лавашом и бутылками вина. За стол еще не садились. У окна, склонившись над книгой, сидел какой-то старик. Асканаз посмотрел на него и радостно воскликнул:

— Наапет-айрик[2] как это ты сюда попал?!

— Я-то здесь ежедневно бываю, но ты лучше скажи мне другое: почему молчком-тайком от меня решения принимаешь? Был в селе и хотя бы словом обмолвился, что в далекий путь собрался, а?.. Нельзя так, сынок, ведь я о тебе, как родной отец, заботился. Правда, ты у нас ученый, радуюсь этому, но, быть может, и мы могли бы тебе добрый совет подать… Нет, ты уж не оправдывайся, нехорошо это получилось.

Старик встал, положил книгу на подоконник, слегка похлопал Асканаза по плечу, но его лицо продолжало хранить укоризненное выражение.

Асканаз был очень многим обязан этому человеку. В школьные годы старик по-отечески заботился о нем. Асканаз почитал его не только из чувства признательности и не потому, что вообще привык с уважением относиться к старым людям. Он искренне любил Наапета и сейчас с виноватой улыбкой смотрел на старика, на его выразительное лицо с примелькавшейся ему еще с детства крупной черной родинкой на левой щеке. Асканаз помнил, что Наапету часто советовали отпустить бороду, уверяя, что она будет под стать его густым усам. Но Наапет, не обращая внимания на эти советы, каждую неделю ходил бриться к знакомому парикмахеру.

Асканаз почувствовал, что ему даже как-то приятен упрек Наапета. Старик как бы подчеркивал их близость. Именно поэтому и был особенно мягок тон ответа Асканаза.

— Ты же теперь горожанин, Наапет-айрик! Я пробыл в селе всего несколько минут, но ты был так занят беседой, что я не решился тебя отвлекать… Я хотел встретиться с тобой здесь, в городе, чтобы накануне отъезда досыта наговориться, и, кроме того, решил, чтобы в этот раз ты был моим гостем, а не я твоим. Завтра мы все собираемся у Шогакат-майрик[3].

— Ну ладно, не хочу обижать тебя перед отъездом. Как узнал я от Михрдата, что ты в дальнюю дорогу тайком от меня собираешься, обидно мне стало…

— Скажи-ка лучше, как твое здоровье сейчас? В прошлую встречу ты что-то жаловался… — заботливо спросил Асканаз и пододвинул стул Наапету.

— Э-э… — отмахнулся старик. — С тех пор, как моя старуха отдала богу душу, плохо у меня идут дела. Сам знаешь, до таких лет дожил и не знал, что такое болезнь. А эти последние два года маюсь, как неприкаянный, да и не по душе мне, что чужие руки в доме хозяйничают. А еще ребята на селе пристали: состарился, мол, ты, хватит тебе в поле работать, да и навязали мне на голову колхозный ларек. А эта работа мне не по душе, хоть и стараются меня уверить, что-де легче она да и в городе буду ближе к профессорам, смогу лечиться…

Асканазу было известно, что двинский колхоз часть своей продукции сбывал в городе и имел специальный ларек на ереванском рынке.

— А что же говорят профессора? — заботливо спросил он.

— А что они скажут, сынок? Я лучше их знаю свои болезни — старость и одиночество…

Вслед за Михрдатом в комнату застенчиво вошла небольшого роста пожилая женщина. Всем своим видом она словно говорила: «Лучше не замечайте моего присутствия».

Сатеник, жена Михрдата, была на пятнадцать лет старше мужа. Воспоминания о том, при каких условиях судьба свела их друг с другом, были для них одновременно и самыми тягостными и самыми приятными. Сатеник выглядела намного старше своих лет. Конец головного платка закрывал ей рот. Лишь блеск глубоко запавших глаз оживлял ее увядшее лицо.

Тотчас же встав с места, Асканаз подошел к хозяйке дома и почтительно пожал ее руку.

— Уж извини меня, тикин[4] Сатеник, за опоздание.

— Что ты, сынок, какие могут быть извинения… — тихо произнесла Сатеник и, целуя Асканаза в лоб, добавила: — Я всегда молюсь за тебя…

Придвигая стулья к столу, Михрдат обратился к Наапету и Асканазу:

— Милости прошу, пожалуйте, пора уже сесть за стол!

— А где же Габриэл? — спросил Асканаз.

— Э-э, мой Габриэл стал настоящим блудным сыном! — с добродушной улыбкой сказал Михрдат. — Не знает ни времени, ни часа.

— А ты еще Асканаза упрекал за опоздание! — вмешался Наапет. — И у тебя сын не лучше, как я погляжу.

— Асканаза все знают как аккуратного человека, поэтому мне показалось странным его опоздание. А наш Габриэл — жеребчик необъезженный, с него спрашивать трудно…

— Подождем еще немного! — прервал его Наапет и, взяв книгу с подоконника, стал ее перелистывать.

Михрдат не стал возражать.

— Что это ты читаешь? — заинтересовался Асканаз.

— Не читаю, просто так смотрю, глаза плохо видят. Но книга эта неподходящая для тебя. Ты лучше посмотри другие…

На широком подоконнике было сложено больше двух десятков книг. Перебирая их, Асканаз вполголоса читал названия: «Хаос» Ширванзадэ, «Ануш» Туманяна, «Избранные произведения» Исаакяна, «Самвел» Раффи, «Мать» Горького, «Раны Армении» Хачатура Абовяна, «О молодежи» Ленина, «Хаджи Мурат» Толстого, «Знакомые» Дереника Демирчяна…

— Это книги Габриэла, — заметил Михрдат.

Асканаз обратился к Наапету:

— А ты какую книгу смотришь, айрик?

— Она неподходящая для тебя.

Асканаз поглядел — Наапет держал в руках библию.

— А для тебя она, значит, подходящая?

— Ну, мое дело другое, приходилось ее в свое время почитывать. Вот попалась она мне здесь на глаза — дай, думаю, вспомню старое, посмотрю. Она, оказывается, на константинопольском наречии написана, а я не знаю его! Та библия, которую я когда-то читал, на эчмиадзинском языке[5] была написана, в нем я кое-как разбирался…

Асканаз взял в руки книгу. Старое издание; на последней, чистой странице было написано от руки: «На память от посаженного отца Манаваза Абрааму и Сатеник в день их бракосочетания. Лето 1891, город Багеш». Асканаз прочел эту надпись вполголоса и невольно бросил взгляд на Сатеник. Та опустила голову и краем фартука вытерла глаза.

Полвека назад, пятнадцатилетней девушкой, Сатеник вышла замуж за Абраама. И муж и ее посаженный отец Манаваз погибли в годы первой мировой войны, во время резни армян. Михрдат был вторым мужем Сатеник.

Заметив, что дарственная надпись на библии вызвала неприятные воспоминания у Сатеник, Асканаз отложил библию, взял «Раны Армении» и обратился к Наапету, чтобы переменить тему разговора:

— Ну, а здесь язык понятный, не так ли?

Наапет взглянул на книгу, погладил переплет и сказал:

— Конечно! Приятен голос нашего Абовяна, упокой господь его душу! И теперь частенько заставляю детей читать его мне вслух, перебираю в памяти давно прошедшие дни. А как написано про Агаси! Вот молодец был, право, молодец… — И он обратился к Сатеник и Михрдату: — Душа радуется, когда смотришь на теперешнюю молодежь: каждый из молодых — словно новый Агаси! Сатеник, Михрдат, берегите Габриэла, он парень славный.

Услышав имя сына, Сатеник просветлела, слегка отодвинула повязку, закрывавшую ей рот, и вздохнула.

— Да, трудно понять теперешнюю молодежь, — пожал плечами Михрдат. — Сколько ни твержу Габриэлу: приведи, мол, свою суженую, чтоб поглядеть на нее, обдумать, как быть дальше, — не признается ни мне, ни матери. «Нет еще у меня, говорит, никакой суженой».

Сатеник пробормотала:

— Запала ему в душу любовь, — умереть бы мне за сынка моего!..

— Ну, хватит ждать! — распорядился Михрдат. — Пожалуйте к столу. А ну-ка, жена, воздай честь дорогим гостям.

На этот раз не стали возражать ни Наапет, ни Асканаз и заняли места за столом, друг против друга.

Пока Михрдат разливал вино в стаканы, Сатеник поспешила на кухню и вскоре вернулась, неся миску, над которой поднимался пар; по комнате разнесся аппетитный запах толмы. Хозяйка с особым старанием приготовила любимое блюдо ереванцев — мясной фарш, завернутый в нежные, молодые виноградные листья. Михрдат поднял стакан и предложил привычный тост:

— Будем здоровы все!

Наапет и Асканаз звонко чокнулись с Михрдатом.

— Сестрица Сатеник, — обратился к хозяйке Наапет, — когда же ты сядешь за стол вместе с нами?!

Поблагодарив кивком головы, Сатеник тихо отозвалась:

— Кушайте на здоровье.

— Она установила правило — куска в рот не положит, пока все домашние не поедят! — объяснил Михрдат, по опыту знавший, что никто не в силах заставить жену изменить установленный порядок. — Теперь будет ждать Габриэла.

Асканазу не впервые было обедать в этой семье, и он хорошо знал привычки Сатеник. Отведав толмы, он с восхищением промолвил:

— Какая вкусная получилась у тебя толма, тикин Сатеник!

Сатеник улыбнулась, довольная похвалой. Коснувшись рукой Асканаза, она сказала:

— Кушай на здоровье, родной! Нарочно мало тебе положила, чтобы не отбить аппетита: на второе у меня жареная курица…

— Свидетель бог, грех портить вкус такой толмы, съев после нее еще что-нибудь, — заметил Наапет.

— Ой, ослепнуть бы мне… — всполошилась Сатеник и поспешила на кухню. Она вернулась с новой миской толмы, откуда наложила щедрую порцию на тарелку Наапета.

Наапет ладонью расправил усы и, подняв стакан, обратился к Сатеник:

— Сестрица Сатеник, не мало ты натерпелась в жизни. Но раз даровала тебе судьба такое счастье, как заботливого мужа и хорошего сына, — довольно горевать. Теперь и тебе, и мне лишь одно остается пожелать — чтоб судьба пощадила нас и мы больше не знали горя.

— Да услышит и исполнит твое пожелание господь, — тихо отозвалась Сатеник.

После этого выпили за Наапета, пожелали Асканазу благополучного путешествия, Михрдату — здоровья, а отсутствующему Габриэлу — счастливой жизни.

В заключение Сатеник подала клубнику.

Михрдат помог жене убрать посуду со стола, вставил папироску в длинный мундштук и с наслаждением закурил.