Читаем Апокриф(СИ) онлайн бесплатно

Зимы в Райском Саду не было по определению. Вечное лето. Наверно, это было правильно, ведь в раю не положено страдать, даже от холода. Интересно, а можно попросить у Него пусть не зиму, но хотя бы раннюю осень, такую, чтобы воздух был не ледяным, а чуть прохладным, наполненным ароматом ещё живых ярких листьев, покрывающих деревья? И чтобы листья усыпали эту узкую тропинку в густой траве, по которой сейчас ступали его легкие удобные сандалии.

Тут Рафаил споткнулся и чуть не упал. Размечтался! Как сказал бы Уриил, который у нас, как обычно, знает все на столетия вперед, — все взаимосвязано. И если листья пожелтели и осыпаются, значит, они умрут, животные начнут готовиться к зиме, и жизнь замрет до весны. Замрет — в Райском Саду? Только потому, что Третьему Ангелу пришла в голову фантазия побродить по тропинкам, усыпанным желтыми листьями? Рафаил усмехнулся и покачал головой. Что-то есть в твоей фантазии от лености и гордыни, Третий Ангел! А это, кажется, грехи?

Он отстранил ветку оливы со своего пути и остановился перед ажурной беседкой, по хрупким белоснежным узорам которой вился не то плющ, не то дикий виноград, — он никогда не разбирался в растениях. Между листьев и узоров угадывался тонкий силуэт. Как обычно, пишет. Вот сейчас и уточним у этого писателя насчет грехов. Рафаил решительно переступил порог.

— Кажется, это ты у нас — составитель сборника Законов? — поинтересовался он у погруженного в Книгу Уриила, пальцы которого летали над столиком с призрачной страницей.

Тот вскинул на него темные глаза, не изменив наклона головы.

Это хрупкое темноволосое создание было призвано олицетворять собой Огонь и Свет божий. Рафаилу довелось как-то видеть огонь, а свет вообще был их общей стихией, и он долго не мог понять, почему Он воплотил такое предназначение в этой, прямо скажем, не огненной оболочке. Пока не увидел однажды Уриила в действии, в тот момент, когда тот вдохновлял пожилого еврейского священника — учителя закона божьего — на пламенную речь. Стоя на стене храма, прямо за плечом длиннобородого старца, ангел раскинул руки, обращенные ладонями вверх, к небу, и по лицу его, длинным темным кудрям, золотому плащу скользили отблески пламени. Того же пламени, что горело в его глазах. Губы Уриила были неподвижны, но священник Ездра говорил его голосом. Он читал на древнем еврейском языке книгу Закона, написанную самим Уриилом с Его слов, а внизу, у храма, другие священники переводили Закон на общедоступный вавилонский. Кажется, был праздник Кущей…

С тех пор Рафаил всегда видел в темных глазах Четвертого Ангела золотые искорки. Вот как сейчас, когда тот смотрел на него снизу вверх.

— С каких это пор на тебя стал распространяться закон, Рафаил? — в спокойном мелодичном голосе звучала насмешка.

— Хочешь сказать, дуракам закон не писан? — Рафаил улыбнулся и сел на каменную скамью напротив, закинув ногу на ногу. Он был — само совершенство, как, впрочем, любой из Семи Ангелов.

— И где ты только этого нахватался? — вздохнул Уриил и подпер подбородок тонкой рукой. Ссоры между ангелами были недопустимы и… не то, чтобы карались, а были невозможны в принципе, причем не только из-за полного равенства сил. — Ты далеко не дурак, и сам это знаешь. А Закон, действительно, писан не для тебя, а для людей. Ты должен иметь высокие моральные устои по определению.

— Высокие, низкие… А кто устанавливает планку?

— Он, — спокойно и веско ответил Четвертый Ангел, помолчал и продолжил уже более непринужденным тоном, — В тебе же самом она стоит, неужели не чувствуешь? — он усмехнулся и убрал за ухо локон, — Простой пример. Что ты там хотел у меня спросить? Леность и гордыня — безусловно, грехи. Но тут показательно, что тебе это и самому пришло в голову.

— Телепат и зануда, — прокомментировал Рафаил и запустил изящную руку в свою несколько спутанную для Ангела светло-русую гриву.

— Впрочем, я не уверен, — меланхолично заметил Уриил, снова склоняясь над столом, — что это пришло тебе именно в голову…

Рафаил рассмеялся.

— Ну! Еще немного, и ты будешь достойным противником.

— Я? В язвительности с тобой сравнится разве что Змий. Кстати, ты в курсе, что у некоторых народов змея — твой символ?

— Разве мой?

— Ну, одного из твоих воплощений, ты же Исцелитель, — Уриил отчаялся сосредоточиться, оторвал пальцы от гладкой поверхности столика, где тут же растаяла Книга, и скрестил руки на груди, — Рафаил, во имя Света, что тебе от меня нужно? Решил поиграть со мной словами?

— А чем ещё с тобой играть? Слова — твой долг, такой же, как у меня — помощь в болезни.

— М-м? Заговорили о Долге? И как продвигается работа над новым лекарством?

— Никак, — поморщился Рафаил.

— Жаль. Она будет успешной.

— Издеваешься? Я представления не имею, что может убить эту палочку! То есть, я сам, конечно, уничтожу ее двумя пальцами, но смертные… симптоматически, что ли, лечить, при таком-то остром течении? Три-пять дней на весь процесс, по моим расчетам!

Уриил улыбнулся. Он был единственным из всех Ангелов, кто умел управлять четвертым измерением — временем, и он знал, что Третий Ангел — Исцелитель найдет способ противостоять болезни, которую люди потом назовут чумой. Дело только в сроках. Если бы Рафаил не был так импульсивен и умел сосредоточиться на решении поставленной перед ним задачи…

— Что ты улыбаешься? Раз мои поиски будут успешны, так отбрось меня по времени туда, когда будет известен результат! Я просто возьму лекарство — и вернусь.

— Рафаил. Ты не можешь взять в будущем то, чего не изобрел в прошлом. Я тебе сто раз объяснял про причинно-следственную связь…

— Это все твои отговорки, чтобы мне не казалось, что я в сотый раз изобретаю колесо, — устало возразил Третий Ангел. Впрочем, он уже давно с этим смирился.

— Ты только что изобрел новую поговорку, — постарался утешить его Уриил и нетерпеливо покосился на свои книги, — Ты что-то еще хотел?

— Да. Объясни мне, о, вдохновение, что в моем желании осени было от гордыни?

— За объяснениями, пожалуйста, к Гавриилу, он у нас толкует видения, — Уриил посмотрел в беспокойные глаза Третьего Ангела и вздохнул, — Ладно, так и быть. Это же элементарно: хочешь осени — спустись на Землю!

— Там сейчас, кажется, лето.

— Рафаил, я что, в сотый раз должен чертить тебе схему годового движения Земли? Неправда, лето не везде. Можно найти страну, где сейчас осень… или тебе нужно какое-то конкретное место? Ну, подожди немного. У тебя впереди — вечность!

— Вечность… — Рафаил вздохнул и, обхватив руками колени, оперся о них подбородком, — Я устал от вечности, Уриил!

— О, Тьма и Свет! И ты с этим ко мне пришел? Нет, я точно впишу уныние в число смертных грехов!

— Меня ты все равно не сможешь за это покарать.

— Да, но если впишу — ты сам себя за это будешь казнить.

— Вершитель судеб… — недовольно пробурчал Рафаил, вставая, и направился к выходу.

Уриил взглянул на столик, на котором тут же проступили очертания книги. По странице скользнул солнечный зайчик. Когда Ангел коснулся страницы, тот вспыхнул и рассыпался на искры, прильнув к осветившимся золотом кончикам его пальцев. Огненные письмена, как, впрочем, и огненный меч, были всего лишь инструментом в его руках.

— Да, забыл спросить, — обернулся Третий Ангел, лучи солнца окружили его совершенное лицо золотым ореолом и наполнили теплым светом русые кудри, — А что там, на Земле, самое интересное?

— Люди, — пожал плечами Четвертый Ангел и придвинул к себе книгу Закона.

Люди! Рафаил встал с горячего плоского камня, стряхнул с одежды песок и заглянул в колодец. Сейчас никто не ждал своей очереди с пустыми сосудами, он был у колодца один и мог беспрепятственно разглядывать как примитивное устройство источника воды, так и свое в нем отражение. Его наблюдения за бытом и нравами смертных, предварявшие только что начавшееся путешествие на Землю, принесли свои плоды: он выглядел почти человеком. Чуть выше среднего роста, золотистая, словно тронутая загаром кожа, стройное тело окутывают свободные светлые одежды, на талии — широкий пояс с ножом и кошельком, полным монет (ни тем, ни другим он не умел и не собирался пользоваться, но эти атрибуты, кажется, были необходимы), светло-русые кудри укорочены до обычной для мужчин в этих землях длины. Голова казалась непривычно легкой, а шея — голой, впрочем, непривычным и не очень приятным было все: горячий воздух, от которого тут же пересохли и обветрились губы, скрип песчинок на зубах, духота и жара.

Он проявил огромное безрассудство, максимально приблизив свое тело к человеческому для остроты ощущений, и сейчас наслаждался результатом в полной мере, осваивая знакомый ему ранее лишь в теории способ терморегуляции человеческого организма. Ангел вспотел и хотел пить. Он покосился на солнце: может, подкорректировать организм под температуру воздуха? И заодно усилить пигментацию кожи. А, впрочем, при таком ультрафиолетовом излучении пигментация скоро усилится сама. Но с терморегуляцией нужно что-то делать: не годится Ангелу быть мокрым, как мышь. Он сосредоточился и через миг с облегчением вздохнул. Теперь ветерок казался чуть прохладным, а жара — даже приятной.

Он тут же, поморщившись, обвинил себя в слабости. Ты, кажется, хотел ощущений? Хотел быть похожим на смертных? Вот и терпи. Ты и так уже поймал на себе с десяток потрясенных взглядов, когда шел по улице, в наказание за то, что оставил свой внешний облик почти неизменным. А мог бы предвидеть, что столь совершенная красота лица и рук, не скрытых одеждами, — редкость среди людей, и подстраховаться. Ты здесь не с миссией, а по своему желанию, так что будь добр… Ты бы еще сияние свое оставил!

Он мысленно поклялся себе больше не избегать неприятных ощущений. И вздрогнул, когда чья-то рука коснулась его плеча.

— Я могу набрать воды?

Рафаил обернулся и чуть ли не испуганно уставился на смуглого юношу в короткой тунике, который отвлек его от мудрых размышлений.

— Что с тобой? Тебе плохо? — в голосе человека было искреннее беспокойство как за его, Рафаила, здоровье, так и за состояние воды в колодце.

Ангел сглотнул и улыбнулся, применяя универсальный способ завоевать доверие собеседника:

— Нет, я просто задумался. Извини, что помешал.

«Товий. А что, звучит красиво», — думал Рафаил, шагая рядом с первым встреченным им человеком по дороге в город. Он имел полное право гордиться своей способностью к общению со смертными. Он, кажется, не сделал ни одной ошибки и не использовал своих сверхъестественных способностей для того, чтобы расположить к себе человека. Ну, почти не использовал.

— Ты, конечно, скажешь, что ходить за водой — не мужское занятие, верно?

Ангел отрицательно качнул головой. Что-что, а такая мысль казалась ему полным абсурдом. Ходить по жаре в такую даль с тяжеленным сосудом, да еще и, как он понял, не один раз должен тот, кто сильнее и выносливее физически. Мужчина. А в том, что перед ним именно мужчина, хоть и очень молодой, сомнений быть не могло. Да и ему это, кажется, на пользу: вон какой здоровый цвет лица, да и мускулы на загорелых руках и ногах просматриваются отчетливо, а это приобретается ежедневными нагрузками. Ах, ну да, он же работает в поле…

— Но мать и без того слишком устает за день. Отец не может работать, а она прядет шерсть и посылает ее богатым людям. И я стараюсь чем-нибудь ей помочь, если есть такая возможность. На ее плечах непосильная ноша, я не уверен, что отец до конца осознает это… иногда мне кажется, что его вообще волнует только соблюдение обычаев и традиций нашего народа.

— Наверно, это очень важно… — фраза была брошена наугад, но Товий только улыбнулся и согласно кивнул, не замедляя шага.

— Конечно. И это отвратительно, когда мертвых не позволяют погребать по обычаям их народа и оставляют лежать на улице. И то, что отец, даже вопреки приказу царя, совершал все обряды над нашими соотечественниками и хоронил их как должно, — героизм, и я горжусь им… но маму мне просто жалко.

— Ну что ж… спустя всего несколько дней Ангел был вынужден признать, что более полного погружения в дела смертных, чем сейчас, он не мог себе даже представить.

— Семья Товия была отчаянно бедна. За фанатичную преданность религиозным традициям отец Товия был лишен состояния и дома. Собственно, последним, что у него осталось отобрать, были жена и сын. Но лишения нисколько не поколебали убеждений старика. Он боялся своего Бога и не смел на него роптать, даже тогда, когда в довершение всех бед он ослеп, что иной бы счел Божьим наказанием. Весь гнев и поучения доставались семье.

— Когда однажды в благодарность за работу добрые люди подарили матери козленка, и она принесла его домой, отец услышал блеяние и начал страшно кричать на нее, обвиняя ее в том, что она украла животное. Н-не знаю, как он мог такое даже подумать, мама не способна…

— А что его возмутило: сама кража или то, что его могут накормить краденым и тем самым заставить провиниться перед Богом?

— Если честно, мне показалось, что скорее второе… Мы так редко едим мясо, что удержаться в любом случае было бы очень сложно… — Товий вдруг обернулся и прямо взглянул на него, — Азария, как думаешь, это грешно: так думать об отце?

— Ты объективен к тому, кого любишь. — Рафаил ответил максимально честно, — Это редкий дар, хотя в тебе может говорить и обида на него за мать… — Ангел вдруг понял, что по привычке начал судить и спохватился, — А почему ты спрашиваешь об этом у меня?

— Не знаю… — Товий смутился, — Ты старше, мне почему-то кажется, что очень намного… ну, и ты одной со мной веры…