Читаем Аномалия Шарли (ЛП) онлайн бесплатно

(Аномалия — 1)

Перевод: Kuromiya Ren

ГЛАВА 1

Май 2412

— Что с ней такое?

Предложение звучало эхом на фоне моих ранних воспоминаний. Этот вопрос с нажимом на последнем слове был идеальной основой моего детства:

«Что с ней такое?».

Я все это помнила. Я пряталась в нашей гостиной, свернувшись калачиком в гостевом кресле, потому что мне неудобно было сидеть на семейном диване. Мне вообще было нехорошо, если честно: слизь текла из носа и все тело болело. В горле горел огонь, а в голове были ножи. Все плыло, крутилось в комнате. Ничто не оставалось неподвижным дольше нескольких секунд.

Мои родители боялись подходить ко мне. Они сжались в дальнем конце комнаты, перешептываясь. Я видела, как палец моего отца сильно давил на зеленую кнопку вызова на семейном интеркоме. Они звонили в больницу — им сказали подождать минутку.

Но моя мама никогда не умела ждать.

— Прошу прощения? Прошу прощения? — она постукивала скульптурным ногтем по динамику связи. Я знала, что она была расстроена, потому что никогда не делала ничего, что могло бы повредить ее ярко-красный лак. — Не могли бы вы сказать нам, что происходит?

— Они нам скоро ответят, милая, — мягко напомнил ей папа.

Он был спокойным, сильным — тот, кто научил меня бросать мяч, заботится обо мне, хотя я не такая крепкая, как другие дети. Он говорил, что сейчас я немного отставала, но однажды я их всех обгоню. Он говорил, что дети, которым приходится работать немного усерднее, всегда выигрывают больше всего. И я ему верила.

Он никогда не давал мне повода ему не верить.

— Я не могу в это поверить, — шипела моя мать себе под нос. — Разве они не знают, кто мы?

Она возмущалась — не ради меня, а просто ради того, чтобы возмутиться. Это был ее любимый голос. У моей матери было много голосов; она носит много шляп. Ее работа — звучать убедительно, и почти все ей верили.

Я просто хотела ей верить.

— Нет, я не успокоюсь! — завизжала она, когда мой отец снова заговорил тихо. — Моя малышка страдает, и эта ужасная женщина держит нас на паузе! Взгляни на нее, на мою бедную маленькую Шарлиз…

Я слышала беспокойство, но не видела его. Ее лицо было гладким, как стекло — красивое, неотражающее стекло. Блеск свежевымытого окна.

Я видела прямо сквозь нее.

— Сэр? — из динамика раздался женский голос.

— Вовремя! — сказала моя мать.

Отец опустил руку ей на плечо. Ему было разрешено прикасаться к ней: они женаты и жили в уединении собственного дома. Но трогать на публике было неприлично, да и при мне они редко касались друг друга.

Что-то было не так.

— Да, мэм, мы все еще здесь. Что мы можем сделать? — сказал он.

— Ну, по нашим оценкам, ваша дочь нуждается в немедленной помощи. Я посылаю фургон к вам…

— Двадцать семь, Тришейд Драйв, Рубин, — быстро сказал папа.

На другом конце возникла пауза. И женщина ответила:

— Да, сэр, мы знаем. Фургон будет через пять минут. Пожалуйста, убедитесь, что ваша дорога свободна.

Фургон? Из больницы? Я не знала, что это значило, но начинала волноваться. Комок размером с кулак набухал в моем горле. Когда я попыталась сглотнуть, обожгло так сильно, что из глаз потекло — и как только это началось, я не могла это остановить.

Это было страшно и странно. У меня никогда раньше ничего не выходило из глаз. Они текли целых пять минут, пока больничный фургон добирался до нашего дома. Я задыхалась, дрожала — мое тело, казалось, хотело вытолкнуть как можно больше влаги. Мое горло болезненно расширилось от звука, которого я никогда раньше не издавала. Шум, сопровождающий влажность, шум, сопровождающий каждую новую волну боли.

Мне было всего шесть лет, и я жила очень защищенной жизнью. Я пока не знала, что значило выть. Я не знала, что значило плакать. У меня не было слов, чтобы описать чувство сгорания заживо изнутри.

Но в течение следующих двенадцати лет я научусь.

— Пожалуйста, очистите территорию.

В гостиную ворвалась небольшая армия медработников. На них были толстые резиновые костюмы, закрывающие все тела, с капюшонами и прозрачными лицевыми щитками. На белых костюмах были выбиты красные кресты: маленькие кресты на каждой руке и большой — на груди. Их голоса проникали через круглые скрипучие динамики посредине щитков; их резиновые тела скрипели при ходьбе.

Из-за костюмов и шума я боялась, что это могли быть монстры.

— Сэр? Мэм? Нам нужно, чтобы вы очистили территорию, — снова сказал медработник.

Мои родители задавали вопросы. Я слышала их голоса, но не могла сосредоточиться на словах: один из этих скрипучих резиновых монстров направлялся прямо ко мне.

И я окаменела.

— Мисс Шарлиз?

Его костюм громко скрипел, когда он сел на корточки перед моим стулом. Динамик закрывал нижнюю часть его лица, но сквозь щиток я видела его глаза: ярко-голубые, как у моего папы. Его брови были светлыми, а не темными, но его глаза были достаточно близко, чтобы меня успокоить.

— Как вы себя чувствуете, мисс Шарлиз?

— Плохо, — выдавила я. Так больно было выдавливать единственное слово. Мои глаза снова наполнились слезами.

Если медбрата и беспокоили мои опухшие щеки и насморк, он этого не показывал. У него было гладкое и ничего не выражающее лицо, как у моей матери — и как у остальных жителей Далласа. Их лица редко делали что-либо, кроме как оставались спокойными и красивыми. Иногда их губы могли приподниматься или, в моменты крайнего разочарования, опускаться в уголках.

Я бы, наверное, не заметила, как выглядели их лица, если бы мое было таким же, как у всех. Но это было не так.

Мое лицо иногда искажалось. Он искривлялось, когда я злилась, была счастлива или расстроена. Я не могла ничего поделать. В первый раз это случилось в первый день в школе. Наш учитель попросил нас нарисовать картинку, а рисование мне больше всего нравилось. Когда экран моего стола погас, и я увидела палитру цветов, из которых мне нужно было выбирать, мои губы изогнулись и широко раскрылись.

Я показала зубы перед всем классом. Я должна была показывать зубы только тогда, когда чистила их — в ванной за закрытой дверью. Это была одна из тех частей меня, которую никто не хотел видеть.

Другие дети шептались об этом до конца дня; мой учитель отправил меня домой с запиской. Моя мать накричала на меня. Губы моего отца опустились.

Я не могла контролировать то, как выглядит мое лицо.

Так что с тех пор я скрывала это.

Мои волосы были длинными и непослушными. Когда я наклонила голову, они скрыли мое лицо, как занавеска. Я видела весь мир так. Но мир меня не видел.

— Можете посмотреть на меня, пожалуйста?

Я сделала, как сказал медбрат. Он залез в один из резиновых карманов и вытащил маленький квадратный предмет на ладони.

— Вы знаете, что это?

— Куб, — прохныкала я.

— Отлично. Можете положить большой палец на маленькую кнопку сверху? Тут… хорошо. Нажмите на нее.

Я держала большой палец на месте несколько секунд, пока куб загорался. Обычно я была бы рада увидеть его: только полиции, больнице и мэрии было разрешено носить с собой кубы. Они знали все обо всех в Далласе и могли заставить маленькие парящие объекты появляться в воздухе.

Ряд огней поднялся от вершины куба и собрался в изображение моего личного файла.

— Подождите секунду, мисс Шарлиз. Я просмотрю это.

Мой файл представлял собой простую синюю папку, оборотную сторону которой украшал один из моих школьных рисунков. Каждый год я выбирала новый. Первым был рисунок солнца. На этот раз это был улыбающийся фиолетовый кот, и то, как его хвостик обвивал пухлые лапки, меня радовало.

Другая сторона папки была заполнена моей личной информацией. Больница должна знать обо мне все, чтобы они могли помочь, когда я ранена; полиция должна знать, чтобы найти меня, когда мне понадобится помощь.

Не знаю, зачем мэрии так много обо мне знать, но на то явно была причина.

Медбрат медленно пролистывал каждую страницу моего дела. Его глаза едва пробегали по словам.

— Дайте мне секунду…

За ним другие медики были заняты. Они успешно загнали моих родителей в коридор и теперь расчищали место в гостиной. Они придвинули семейный диван к стене и выдернули шнур из телевизора.

Я не знала, что делать, поэтому снова опустила голову. Горячая, липкая дрянь текла из моего носа. У меня не было другого выбора, кроме как прижать переднюю часть пижамной рубашки к ноздрям и крепко зажать нос.

— Привет, маленькая леди.

Ко мне подкрался медбрат. Его голос громко раздался в динамике, заставляя меня вздрогнуть. Мне не нравился новый медбрат. Его глаза были бледно-зелеными, как у моей матери.

Я почему-то позвала отца. Сначала спокойно, но когда медбрат не ушел, я позвала громче. Гораздо громче.

— Вы сможете увидеть его через секунду. Прямо сейчас мы должны улучшить ваше состояние, — медбрат держал пузырек, доверху наполненный какой-то прозрачной жидкостью. — Разве вы не хотите выздороветь?

Я хотела выздороветь. Но мои глаза устремились к короткой игле, торчащей из горлышка флакона, и я решила, что она не приблизится ко мне.

— Сюда нужна женщина, чтобы сдержать, пожалуйста, — сказал медбрат с пузырьком.

Я попыталась бежать. Я попыталась вскочить и перелететь через подлокотник кресла — как я делала, когда слышала, как открывается входная дверь в половине пятого. Когда я мчалась через гостиную и прыгала так высоко, как только могла, в ждущие руки отца. Он всегда ловил меня.

Он всегда меня ловил.

Но сегодня мое тело было слишком слабым. Я знала, что делать, но не могла себя заставить. Мне едва удалось встать, прежде чем мои ноги подкосились подо мной, и я сжалась. Мое тело сползло со стула и кучей упало на пол.

Ковер был толстым и ярко-красным — такой ковер был в каждом доме в Рубине. Я проводила вечера, растянувшись здесь, смотря телевизор с родителями. Это было одно из моих самых счастливых мест. Но сегодня ковер пах затхлостью. У меня чесалось лицо; волокна прилипли к моему протекающему носу.

Медсестра наклонилась надо мной. Она перевернула меня на спину и прижала мои руки к бокам.

— Пациент сдержан.

— Услышал.

Медбрат с флаконом подошел. Он снова показал его мне, медленно повернул так, чтобы утренний свет сверкнул на его поверхности. Его палец щелкнул по стеклу три раза.

Цок-цок-цок.

— Это называется перезагрузка, мисс Шарлиз. Вы почувствуете небольшой укол, а затем заснете. К тому времени, когда вы проснетесь, вам станет лучше.

Он поднес флакон к моей шее, и я снова запаниковала.

— Папа! — крик разрывал мое ноющее горло. — Папа!

— Все будет хорошо, милая! — отец выглянул из коридора. Он возвышался над медсестрой, которая пыталась его удержать. Он мог бы добраться до меня, если бы ему было нужно. Я видела, как он двигался — он был быстрее всех в Далласе. — Просто закрой глаза, хорошо? Просто закрой их покрепче, и мы увидимся, когда ты проснешься.

Его голос меня успокаивал.

Он всегда меня успокаивал.

Я сделала, как он сказал. Медбрат вонзил иглу мне в шею, и был не просто укус. Я закричала от огня, который вспыхнул в моих венах, от жгучих волн, которые побежали по моей крови.

А затем комната исчезла за тяжелой тьмой.

* * *

— … любое изменение …?

— … быть в порядке?

Голоса моих родителей доносились до моих ушей. Сначала говорила мама, потом папа. Я цеплялась за знакомое и использовала это, чтобы вытащить себя из темноты.

Я лежала на спине посреди узкой кровати. Простыни тяжело давили мне на грудь; воздух на моей коже казался свежим и чистым. Мои глаза едва приоткрылись, как верхний свет ослепил их. Слишком ярко. Он висел слишком близко. Я крепко зажмурилась, морщась от боли в конечностях.

Я не была дома. Я понятия не имела, где я была. Ничто в этом месте не пахло знакомо. Мое сердце начало сильно стучать. В голове было легко, но я боялась просить о помощи. Было так больно говорить в прошлый раз. Так что я замерла на несколько мгновений и прислушалась к взлетам и падениям обрывочного разговора:

— … долго это займет? — голос моей матери. Нетерпение пронзало его, как артерия, сильно пульсирующая с каждым слогом.

— … что мы можем сделать? Что-нибудь? — голос моего отца стал выше от беспокойства.

— …на самом деле не о чем беспокоиться… иногда такое случается.

Третий голос. Голос, который я не узнала, пытался успокоить моих родителей. Это был мужской голос: спокойный тенор с легкой дружелюбной ноткой. Я никогда раньше не слышала голоса, который звучал так. Его акцент интриговал. Это привлекло меня, и я начала улавливать больше того, что они говорили.

— …да, и я это понимаю. Вы имеете полное право расстраиваться. Я расстроен, а она даже не мой ребенок! — сказал мужчина. — Вот почему меня послали сюда, чтобы лично увидеть вас: сказать, что мы в мэрии хотим принести наши глубочайшие извинения.

Мэрия? Я не знала, что думать. Все, что я знала о мэрии, это то, что они почти никогда не покидали Сапфир, а когда они это делали, они разъезжали в блестящих черных машинах с такими темными окнами, что я ничего не видела сквозь них.

Интересно, этот человек приехал на машине? Интересно, его куб выглядел не так, как в больнице? Интересно, действительно ли он был так хорош, как звучал?

Единственное, чему я не удивилась, хотя это должно было меня удивить, так это то, почему человек из мэрии проделал весь путь до Рубина, чтобы увидеть меня.

Они говорили обо мне, и я думала, что все они были немного обеспокоены. Я напряглась, чтобы прислушаться, когда в коридоре что-то громко стукнуло — что-то тяжелое и на колесиках. Оно заглушило все, кроме самого низкого гула их слов. Когда грохот, наконец, стих настолько, что я снова слышала, разговор закончился.

— Я чувствую ответственность, — наконец, сказал папа.

Мама возмутилась:

— Почему? Мы сделали все, что могли. Мы следовали протоколу до буквы. Не наша вина, что Шарлиз…

— Неидеальна, — мягко закончил мужчина из мэрии, когда она не смогла. — Шарлиз просто немного несовершенна, вот и все. И я прошу прощения за это, мэм. Смиренно и искренне. Но вы должны понимать, что вся эта ситуация… беспрецедентна.

В Далласе был протокол на все: от того, что делать в чрезвычайной ситуации, до носков, которые нужно надеть во вторник. Мы только начинали узнавать о мелочах в школе — например, быть внутри до наступления темноты и ждать автобуса в очереди. Но к тому времени, когда я стану взрослой, я буду знать все. Важно, чтобы я все знала.

Мир за пределами Далласа был опасен. Мой учитель говорил, что мы называли это Ничто, потому что ничего не осталось. Ни еды, ни воды, ни людей. Наш город был последним на земле. И мы должны быть осторожны с припасами, которые у нас есть. Наш протокол говорил нам, как это делать. Так мы оставались в живых.

Так что самое худшее, что могло с нами случиться, — это беспрецедентность.

Если что-то было беспрецедентно, значит, для этого не было протокола. Не было истории, из которой можно было бы черпать информацию, не было четкого пути к действию. Кто-то из мэрии должен был проанализировать ситуацию и написать новый протокол, на это нужно было время. А время в Далласе было так же ценно, как вода.