Читаем Аня и Маня онлайн бесплатно

Жили-были на свете две девочки, Аня и Маня. Чёрненькая и беленькая. Аня Зайцева и Маня Уткина.

Они ходили в один и тот же детский сад, их кроватки стояли рядом и шкафчики тоже рядом, только у Ани — с вишенками, а у Мани — с лягушонком. Аня и Маня очень дружили и часто ходили друг к другу в гости. И все-таки очень разные были эти девочки!

У Ани — коричневые прямые волосы и чёрные глаза. Про эти глаза Маня говорит, что они тёмно-чёрные. А у самой Мани глаза серые, большие и круглые — не глаза, а колёса! И волосы у Мани светлые и кудрявые, как у барашка.

Аня — тоненькая и высокая. Маня — тоненькая и маленькая, ростом Ане чуть повыше плеча. Аня до дверного звонка достаёт, а Маня — нет, и очень ей это обидно, потому что она любит звонить сама. Иногда Аня возьмёт её на руки и подержит, пока та кнопку нажмёт.

Жмёт Маня долго, усердно, а из квартиры уже бегут отворять:

— Что за трезвон? Ах, да это опять Маня! Вот озорница!

Аня говорит:

— Это я её держала.

Маня бойкая, а Аня, наоборот, застенчивая. Очень боится ошибку сделать или что-нибудь не так сказать. Иногда ошибётся, от смущения залезет под стол и сидит там на перекладине.

— Вовсе она не застенчивая, а подстольчивая, — говорит Маня. — Она же не за стенкой прячется, а под столом.

В детском саду Ане под столом сидеть не разрешают. Да там и перекладины нет.

У них в пятой группе две воспитательницы: Зинаида Петровна и Наталья Ивановна. Зинаида Петровна — толстая и строгая, а Наталья Ивановна — тонкая и весёлая, бегает, прыгает вместе с ребятами, даже через скакалку скачет. Она позволяет ребятам называть себя Наташей, если, конечно, заведующая не слышит.

Аня больше любит Зинаиду Петровну, а Маня — Наталью Ивановну.

Аня потому любит Зинаиду Петровну, что ей можно без конца вопросы задавать, и она на это не сердится.

— Зинаида Петровна, — спрашивает Аня, — а бывает человек в сто метров высотой?

— Нет, не бывает.

— А в девяносто девять?

— Тоже не бывает. Если ты будешь сбавлять по метру, очень долго придется спрашивать, учти.

— А в два метра?

— Ну, в два метра бывает.

— А в два с половиной?

— Бывает, но очень редко.

— Ну, а в три? — не унимается Аня.

— Не знаю. Никогда не слышала.

— А может быть, все-таки бывает?

Зинаида Петровна говорит спокойно и твёрдо:

— Хватит, Аня. Больше вопросов не задавай.

— Ни одного? Даже самого маленького?

— Ни одного. Пойди почитай книжку.

Строгая, а не сердитая.

С Натальей Ивановной так не поговоришь. Пристанет к ней Аня с вопросом: сколько уток на земном шаре? Она отвечает:

— Не знаю.

— Больше ста?

— Больше.

— А больше тысячи?

— Ну-ну-ну, — говорит Наталья Ивановна, — заладила сорока Якова. На такие вопросы, так и знай, отвечать не буду.

— Какого Якова? Никакого Якова я не заладила.

— Это так говорится.

— Почему?

— Потому. Иди поиграй.

Вообще она Анины вопросы терпеть не может. Однажды назвала Аню «чемпионкой по нудности». Что такое «чемпионка», ребята знали, а «нудность» — нет.

— Наталья Ивановна, а что такое «нудность»?

— Нудность, ну это такая скука. Когда человек очень скучный и любит приставать, про него говорят «нудный». «Ну-уд-ный», понимаете?

— Понимаем! — закричали ребята, а Аня обиделась.

И вовсе она не нудная! Разве она виновата, что больше всего на свете любит считать? Однажды досчитала до четырнадцати тысяч. Считала целых две недели, в свободное время. Сидит и шёпотом приговаривает:

— Десять тысяч сто пятьдесят один. Десять тысяч сто пятьдесят два. Десять тысяч сто пятьдесят три…

Спросит кто-нибудь:

— Аня, что ты делаешь?

— Не мешай. Считаю.

— Зачем считаешь?

— Не мешай. Хочу узнать, кончаются числа или не кончаются.

А Маня — та совсем плохо считает. Скажет ей Зинаида Петровна: «Сосчитай до десяти», а она тараторит:

— Раз, два, три, четыре и так далее.

Это ей лень дальше считать. Маня очень жалеет, что не родилась мальчишкой. Тогда бы она строчила из автомата и звали бы её Николкой. Правда, в детском саду автоматов нет, заведующая не позволяет, а если кто из дому принесет — выбрасывает. Но мальчишки научились и без автоматов, из обыкновенных палок строчить и так языком прищёлкивать, что получается точь-в-точь. И Маня к ним, тоже языком прищёлкивает. Скажет кто-нибудь из мальчиков Мане:

— Ты же девчонка. Тебе строчить не полагается. Иди, в куклы играй.

Обидно Мане. В куклы она играть не любит. Аня, впрочем, тоже не любит. Иногда они по целым часам обсуждают, как они не любят в куклы играть.

Аня — всегда чистенькая, а Маня — грязнуля. К вечеру у неё платье такое, как будто им только что мыли пол. Колготки рваные, на каждом колене по дыре, и Маня нарочно эти дыры пальцем расковыривает.

Зато Аня — страшная плакса. Что-нибудь ей не понравится — захлопает глазами, выдавит из каждого глаза большую слезу, ростом с горошину, и начинает тоненьким голоском попискивать:

— И-и-и-и-и!

Спросит кто-нибудь:

— Аня, что с тобой?

А она отвечает, нахмурившись:

— Не мешай, это я рыдаю. И-и-и-и-и!

Слово «рыдать» Аня вычитала в одной книжке, и очень оно ей понравилось. Одно дело плакать, другое — рыдать, гораздо интереснее!

А Маня — человек весёлый, все смеётся. Иногда Аня ей предлагает:

— Давай порыдаем. И-и-и-и-и!

— Некогда мне, — отвечает Маня. — Завтра порыдаем, ладно?

А назавтра опять ей некогда. Смеяться-то небось находит время. Черепаха перевернулась — Маня хохочет. Чай пролила — хохочет. Буквы «А» и «Л» перепутала — и тут хохочет. Аня иной раз тоже не выдержит — улыбнется. Глаза черные опустит, ресницами прикроет и улыбается. Уж очень смешно смеется Маня.

Каждое лето детский сад уезжал на дачу. Летние домики, голубые с белым, стояли среди леса, за высоким зелёным забором. И на каждом домике, на фасаде, красовались по два белых деревянных голубя — клювик к клювику, как будто целуются.

То, что было внутри забора, называлось «территория», а за забором — лес. Аня с Маней жили в пятом домике, где пятая группа, а всего домиков было шесть. И такие они были все одинаковые, прямо не различить. Можно было их перепутать. Аня с Маней очень боялись выйти из своего домика и потом его не найти. Попасть куда-то в чужую группу. Мало ли что может случиться с человеком в чужой группе?

А вокруг территории, за забором, стоял дремучий лес. Это только так говорится, дремучий, а на самом деле совсем не дремучий. Дремучий должен быть еловый, чтобы до земли ветки висели, а этот — веселый, березовый. А под березами, в густой зеленой траве, росла земляника. Правда, еще незрелая, никто ее не ел, кроме Мани. Маня хвастала, что мама ей всё позволяет, даже незрелое.

В лесу было много комаров, целые тучи, особенно в тени под деревьями. Против комаров воспитательницы мазали ребят одеколоном «Гвоздика» из красивой бутылочки с красным цветком.

Комары этого одеколона почти не боялись, всё равно многие ребята ходили искусанные и расчёсанные. Особенно Маня Уткина и Серёжа Давыдов: они из всей группы были для комаров самые вкусные. А вот Аню Зайцеву комары почти не трогали. Сядет какой-нибудь один на руку или на ногу — Аня его не сгоняет, смотрит с любопытством, как постепенно раздувается от крови комариное брюшко. Напьётся комар, улетит, а Аня даже не чешется.

И ещё были в лесу шалаши, по одному на каждую группу. Ребята сами их построили из веток, из сучьев, из сухой травы. Жить, правда, в этих шалашах было нельзя, потому что больше одного человека там не помещалось, а одному скучно. Иногда, правда, кто-нибудь из ребят залезал в шалаш своей группы и жил там минут пять или даже десять.

И еще была недалеко от детского сада золотая поляна. Так её звали за то, что на ней росли одуванчики. В солнечный день и в самом деле поляна сверкала, как золото. По этому золоту бегали дети с сачками и ловили бабочек (потом выпускали). Полян было две — одна золотая, а другая — обыкновенная. А на опушке леса, в густой тени, росли лютики. Один из них был такой большой, что ребята прозвали его «Лютик-великан». Аня с Маней очень беспокоились, как бы кто не сорвал великана, им было любопытно знать, до какого же роста он дорастёт?

А самое главное — в лесу жил ёж. Он ходил серый, игольчатый, на своих коротких лапах. Наверно, искал грибы.

Наталья Ивановна рассказывала, как ёж собирает грибы: ложится на спину, накалывает грибы на свои иголки и несёт их к себе в нору. Аня в это не очень-то верила, сомневалась: как же это он потом грибы с иголок снимает? Целую ночь думала, назавтра спросила Наталью Ивановну:

— А как он с себя их снимает?

— Кто? Кого?

— Ясно, ёж. Ясно, грибы.

Наталья Ивановна ничего не ответила, видно, забыла уже, что про ежа рассказывала. А Аня все помнит.

— Вы же сами нам про ежа рассказывали. Как он по грибам катается.

— Не помню, — сказала Наталья Ивановна, — давайте в салочки играть.

…Какие тут салочки, когда про ежа неясно? Аня стоит столбом и спрашивает:

— Как же это он с них себя снимает? Себя с них снимает? Них с себя снимает?

Совсем запуталась. К счастью, Маня оказалась рядом, распутала:

— Их с себя снимает? Очень просто. Ему, наверно, жена грибы со спины снимает. Ежиха.

— Чем?

— Да чем придётся, — сказала Маня. — Что под рукой есть, тем и снимает.

Задумалась Аня. Что-то здесь всё-таки непонятно. Вечером спросила Зинаиду Петровну:

— Чем он их с себя снимает?

— Кто «он»? И кого «их»?

— Ёж — грибы.

— Чего не знаю, того не знаю, — сказала Зинаида Петровна.

Тут уж Ане пришлось замолчать. Когда скажет Зинаида Петровна «чего не знаю, того не знаю» — это значит, что вопросы кончены. А жаль! Так и осталось неясно про ежа с грибами. А Аня любила, чтобы на все вопросы были ответы — простые и ясные.

А ещё в детсаду жила черепаха. Она была не детсадовская, а собственная одного мальчика — Женечки Яхонтова.

Женечка был толстый и добрый, сильно картавил и очень любил животных: ящериц, змей, лягушек и даже всех насекомых.

А черепаху он любил больше всех, кормил ее салатом, а остальное время носил на руках, прижимая её к животу. И от этого живот у него всегда был грязный. Нянечка пятой группы сердилась: наденешь на него утром чистую майку, а к обеду она уже чёрная. Измазался об черепаху.

А ещё Женечка любил напихать себе полную майку лягушек. Сидит за столом, а у него под майкой лягушки барахтаются. Девчонки пугаются, визжат, а Аня с Маней сидят спокойно. Аня никого из животных не боится. Маня некоторых боится (например, мышей), но лягушек как раз нет — у нее у самой на шкафчике лягушонок.

А Женечка любит ещё муравьев. Однажды в свое ведёрко положил лопатой добрый ломоть муравьиной кучи и в спальню принес. Муравьи расползлись кто куда — по полу, по кроваткам, по ночным столикам. Целых два дня они по спальне путешествовали. Девчонки, конечно, визжали, а мальчики — нет. Через два дня муравьи куда-то пропали, рассосались, как объяснил Женечка Яхонтов.

Зинаида Петровна, когда узнала про муравьёв, была недовольна. Она долго рассказывала ребятам, как устроена муравьиная куча, какие там ходы и переходы, как муравьи ухаживают за своими личинками, кормят их и чистят, как носят тяжести (а для них и сосновая иголка — бревно), как приручают и доят тлей.

— Там у них своя жизнь, — сказала Зинаида Петровна, — и вдруг приходит такой великан с лопатой и все разоряет.

Дети с упреком посмотрели на Женечку Яхонтова, а он сразу же обещал больше муравьиных куч не трогать и в спальню не приносить.

Однажды вечером Маня говорит Ане:

— Знаешь, что я придумала? Давай не будем с тобой спать целую ночь.

Ане эта мысль понравилась. Она отвечает:

— Давай! Будем целую ночь по дому бродить. И по территории.

— В пижамах? — спрашивает Маня.

— Зачем в пижамах? В платьях.

— Платья наши в стирку взяли, — говорит Маня.

И всегда-то она всё замечает! У Ани хоть голову в стирку унеси — не заметит.

— Ладно, похожим и в пижамах, — говорит Аня.

Сговорились. А другим никому ничего не сказали.

Поужинали ребята творожной запеканкой с изюмом, пожаловались друг другу, что творога не любят. Вымыли ноги, почистили зубы и улеглись.

Тихо в спальне. Все заснули, только Аня с Маней не спят.

— Ещё не пора? — шёпотом спрашивает Аня.

— Нет ещё, ночная нянечка бродит, — тоже шёпотом отвечает Маня.

— И когда только они успокоятся? — ворчит Аня. — Нам-то не позволяют, а сами шумят.

Лежат девочки, не спят, еле удерживаются, чтобы глаза не закрыть. Закроешь — сразу заснёшь. Ресницы так и слипаются, словно клеем их намазали.

А в окно светит месяц. И от месяца голубой свет по всей спальне. В голубом свете тени от деревьев похаживают, взад и вперед покачиваются, будто живые.

И совсем другой стала знакомая комната, и окна другие, и стены, и потолок. Все это колышется, серебрится, и кажется, будто по комнате кто-то ходит, занавеску качает, тихонечко полом поскрипывает. Не то человек, не то зверь. Походка у него мягкая, как будто он в бархатных тапочках.

Лежат девочки под одеялами, чуточку страшно им и все-таки весело.

А стенные часы щелкают маятником, да громко так, не по-дневному, а по-ночному. Днем они говорят просто, как все часы, тик-так, тик-так. Никто на них и внимания не обращает.

А ночью целый стих сочинили.

— Ладно, — сказала Маня. — Идти так идти. Дай мне руку.

Аня подала Мане руку, они вылезли из-под одеял и потихоньку встали на пол. Женечка зашевелился — они так и замерли! Но он не проснулся. И никто не проснулся. Осторожно, чтобы не скрипнуть, не топнуть, девочки вышли из спальни в соседнюю комнату — игровую.

Домик был весь в голубом лунном свете, и всё вокруг шевелилось, переливалось, как перламутровое.

И вдруг девочки увидели, что в углу игровой стоит какой-то человек. Не очень большого роста, чуть повыше Ани, весь тёмный и какой-то негладкий, мохнатый, что ли?

— Ой, боюсь! — пискнула Маня.

— Не имеешь права! — ответила Аня. — Ты мышей боишься, а это не мышь.

— А ты разве не боишься? — спросила Маня.

— Ничуточки! — ответила Аня и соврала: душа у неё тоже ушла в пятки. Когда кто-нибудь пугается, говорят, у него душа уходит в пятки.

— А что, если с ним заговорить? — тихо спросила Маня. — Все-таки человек, не лошадь.

— Заговори.

— На «ты» или на «вы»?

— Конечно, на «вы»! С незнакомыми всегда на «вы»!

— Скажите… Нет, я боюсь.

Человек хрюкнул.

— Ой-ой-ой! — закричала Маня тоненьким Аниным голосом. — Я его боюсь. Он хрюкает!

Аня молчала, но ей тоже было страшно. Если это человек, то зачем он хрюкает?

— Знаете что, — сказала ему Маня дрожащим голосом, — если вы человек, то не хрюкайте, а если свинья, встаньте, пожалуйста, на все четыре ноги.

Человек застонал и сказал человеческим голосом:

— Зубы болят.