Читаем Андрей Ярославич онлайн бесплатно

Из энциклопедического словаря, изд. Брокгауза и Ефрона, т. ІА, Спб, 1890

НДРЕЙ ЯРОСЛАВИЧ — третий сын великого князя Ярослава Всеволодовича, князь суздальский, в 1250–1252 г. великий князь Владимирский, умер в 1264 г. В 1247 г., по смерти отца, Андрей Ярославич с братом, Александром (Невским) поехал в Волжскую орду, а оттуда в Монголию к великому хану. Из этого трудного путешествия Андрей Ярославич возвратился спустя два года с ярлыком на великое княжение Владимирское, хотя не был старшим братом.

В 1250 г. Андрей Ярославич женился на дочери Даниила Галицкого и завязал с ним сношения. Во Владимире Андрей Ярославич прокняжил недолго. В 1252 г. Александр съездил на Дон к Сартаку, сыну Батыя, управлявшему тогда Ордой, с жалобой на Андрея Ярославича, что он не по старшинству получил великокняжеский стол и несполна платил хану выход.

Вследствие этой жалобы Александр получил ярлык на великое княжение, а против Андрея Ярославича были двинуты татарские полчища под начальством Неврюя. Узнав о татарском нашествии, Андрей Ярославич воскликнул: «Доколе нам между собой ссориться и наводить татар; лучше бежать в чужую землю, чем дружиться с татарами и служить им!»

Татары настигли его под Переяславлем, разбили и заставили искать спасения в Новгороде, откуда он удалился в Швецию.

В 1256 г. Андрей Ярославич возвратился в отечество и с любовью был принят Александром, который помирил его с ханом и дал в удел Городец и Нижний, а потом Суздаль. Сохранилось известие, что Андрей Ярославич по смерти Александра (1263) опять добивался великого княжения, но хан оказал предпочтение следующему брату Ярославу.

ИСКРЕННЕ БЛАГОДАРЮ КСЕНИЮ ИОСИФОВНУ ЮСТЫНЕНКОВУ И АНДРЕЯ ИВАНОВИЧА АРТЕМЬЕВА ЗА ПРЕДОСТАВЛЕННЫЕ ЦЕННЫЕ ДЛЯ МЕНЯ ИСТОРИЧЕСКИЕ И ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ И СВЕДЕНИЯ.

ГОСПОДА ОТЦИ И БРАТЬЯ! ОЖЕ СА ГДЕ БУДУ ОПИСАЛ, ИЛИ ПЕРЕПИСАЛ, ИЛИ НЕ ДОПИСАЛ. ЧТИТЕ, ИСПРАВЛИВАЯ БОГА ДЕЛЯ, А НЕ КЛЕПИТЕ, ЗАНЕЖЕ КНИГЫ ВЕТШАНЫ, А УМ МОЛОД НЕ ДОШЕЛ.

Лаврентьевская летопись

Казалось бы, при таком разорении не до праздников, и чужие воины стояли станом за лесом в большом поле; и уже и мудрено было понять, враждебное ли это воинство или в поддержку; однако приблизился день богини Анге, великой матери, покровительницы женщин и девиц, посылающей добрых богатых женихов и здоровых детей. С утра в поселении бежанском, вдоль берестяных лиственных шалашей, мимо крытых ветками землянок, пошли с песнями принарядившиеся, как могли, девицы. Впереди ватажки девичьей две девочки малые несли разукрашенные пестрыми лоскутками березовые ветки. Береза — «келу» — священное дерево богини Анге. «Прявт-тейтерь» — девичья глава — принимала от выходивших из шалашей и землянок женщин и детей скудные по смутному времени даяния на праздничную священную трапезу и передавала шедшей рядом девице-казначее масло, яйца, муку…

Звонким чистым голосом запела девушка-главарь величальную песню о березе священной, остальные девицы подхватили.

Так, с песней, через поселение прошли, вышли березняком на поляну к речке. Здесь костер развели, кушанье праздничное — драчену — приготовили. После трапезы снова пели песни богине, венки березовые лиственные свили. С песнями к воде пошли…Веселые девичьи песни запели…

Меж стволов беленых с темными заплатками-повязочками будто мелькнуло что-то, шорохами шелохнулось… Но девушки, увлеченные песнями, не видали. Она одна увидала, и сердце ударилось в груди. Всадник на таком коне — диво небывалое в здешних местах. С того еще, самого первого раза она загляделась на коня — высокого, стройного, золотистого, настоящего парадного княжеского коня. И всадник нарядный был одно с конем — князь. И невольное было чувство — такой по ее роду, такой по ее княжескому роду, — князь… Но приметил ли он ее? Как мог приметить, когда она, в одной грубой рубахе, неприбранная, без украшений потребных, боялась показаться на люди, украдкой поглядывала из своей землянки, пленница… Но неужто приметил? И не потому ли принесли ей одежду достойную и украшения? И с видом важным говорила посланная, что Пуреш, князь, милостиво дозволяет ей праздновать с девушками день богини Анге, великой матери… Пуреш… враг ее отца! Жив ли отец? Сердце говорит: нет. А этот всадник вдвойне, втройне враг и погубитель… Но он ей по ее роду. Она отомстит и ему и ненавистному Пурешу, она войдет в род этого всадника, она проклянет этот род, ведущий свое начало от знатнейших из знатных Севера и ромейских, греческих земель; и, пусть и многое свершив, род этот погибнет мучительно…

Он привязал коня к березовому стволу, снял сапоги, совсем разулся. Тихо двинулся на голоса звонкие девушек. Темно-красный плащ, расшитый жемчужными колечками, откинулся небрежно на траву. Солнце пронзило светлую листву ударами резкими копий-лучей. Он приостановился, расправил плечи. Полуденным светом озарило его, еще молодого, еще почти такого, каким замрет он пятнадцать лет спустя в стенной росписи в церкви Спаса на Нередице близ Новгорода… Смуглое лицо, узкий нос крючковатый, огромные темные византийские глаза, острая бородка, прямые темные волосы— до плеч почти…

Неужели Пуреш, этот дикарский князек, полагает сделать его насильником, орудием мести? О, за такую попытку унижения Пуреш был бы достоин смерти… С досадой вспомнился вечерний разговор с Пурешем. Не следовало спрашивать, кто эта девушка. Но разве со> знавал тогда, что глянулась? Нет, просто видно было, даже по одному взгляду, быстро брошенному, что она высокого рода, вот и спросил. И Пуреш открыл, когда можно будет увидеть ее, — в девичий праздник.

— Но берегись, князь, — добавил с усмешкой, — в девичий, женский праздник прячутся мужчины и юноши. Кого приметят — могут и насмерть забить. Накажи воинам своим…

Воинам наказано строго, и воеводы и десятники доглядят. Излишние непорядки и убийства и ссоры с местным народом — ни к чему. Но этому дикарю Пурешу, едва по-русски выучившемуся говорить, он укажет место! Знает как!..

— Скажи мне имя дочери Пургаса…

— Утяша…

Какое мягкое утешное имя… И отчего такая нежная жалость сжимает сердце так больно? Никогда прежде не было такого. Отчего эта нежная жалость к девушке, сильной и красивой? Прежде, бывало, хотелось женского естества — брал, дарил подарками в благодарность, но такого, как нынче, теперь, нет, не случалось такого…

Он смотрел сверху, с береговой крутизны, как пели внизу у воды девушки. Слова их песен были ему непонятны. Они пели о красавице, которую похитил темнолицый и темноглазый бог молний и грома — Пургинэ. Девушки стали парами и, держась каждая пара за один березовый венок, целовали друг дружку в щеки, обещались дружиться, посестриться. И снова пели песни во славу березы — келу — священного дерева богини Анге.

Он стоял высоко, чуть пригнувшись в кустах. Девушки не могли видеть его. Но он знал, она чувствует его; она чувствует, что он здесь!

И она знала. Она пела громко; знала: он слышит и не может понять слов. Она ощущала странно и завораживающе свое упрямство, его чуждость и их обоюдную — несмотря ни на что — близость. Это была странная близость, уже теперь она была и после должна была странно укрепиться. И она пела все громче!

Теперь он совсем ясно видел, как отлична от всех она. Все были рослые, сильные, но тяжелый труд каждодневный огрубил их. И только она была прекрасна, как настоящая дочь правителя. Лицо ее было светлое, и длинные волосы — бледно-светлы, и солнце зажигало в раскосых зеленовато-голубых глазах золотистые теплые отсветы. А взгляд, смутный, улыбчивый, уходил. Казалось, будто она и не видит ничего вокруг, в себя смотрит, в самую глубину души своей; Прекрасное тело облечено было длинным платьем в шесть цветных узорчатых полос. Кожаный пояс увешан был раковинками и золотыми монетами; и двенадцать тонкольняных платков, расшитых красной шерстью и кручеными золотыми нитями, заткнуты были за пояс. Светлые, обнаженные до локтей прекрасные руки украшались витыми браслетами без замочков, золотыми и серебряными. На прекрасной груди, горделиво высокой, переплетались цветные камешки бус; и эти низки разноцветных бус придавали невольно всему этому облику прекрасной сильной девушки нечто радостное и совсем детское.

Другие девушки окружали ее с почтением, склоняли головы перед ней. Она была девичьим предводителем. Она спокойно принимала поклонение, но какая-то странная притаенная горделивость, порывистая и дикая, ощущалась вдруг в ее движениях, в том, как приподнимала руку или чуть повертывала голову. Она одна не посестрилась ни с кем. Здесь не было ей равной.

Девушки все были босые. Но вот она отошла от воды. Она шла бодро и легко, сильною ровною поступью, голову держала прямо и высоко. Шея ее вовсе не казалась тонкой. Но снова чувствовалось детское что-то в этой вскинутой девичьей голове, в этих розовых губах, будто готовых приоткрыться, в этом смутно улыбчивом золотисто-голубом взгляде раскосых глаз, в этих чуть скошенных выступах скул на светлом ее лице. Брошены были на прибрежной траве холщовые обмотки и простая плетеная обувь. Простым легким движением она наклонилась и подняла с земли тонкий льняной беленый холст. Он жадно впитывал, впивал глазами сильные плавные изгибы молодого тела. Она легко села на траву и принялась наматывать, навивать тонкий холст на ноги. Он смотрел, как она согнула ногу в колене, гладкую, сильную и стройную. Она сидела боком к нему. Теперь она наклонила голову, навивая старательно полосу белого холста. Легкость и величавость виделись в этом наклоне девичьей головы. Длинные волосы бледной светлой волной перекинулись на грудь…

Странное чувство жалости, прежде неведомой ему, охватывало его душу все сильнее… Что-то произойдет. И будет одновременно и странное, и такое, что и должно произойти. И он позабудет происшедшее, но и будет помнить всегда. И вольется все в какую-то странную реку времени, реку величия и безоглядной горечи…

Он вел свой род от северного князя Рюрика, пришедшего некогда в землю Русь, изобильную серебром, белками и соболями. Была эта земля большая, но не торговая, насельники ее были красивые люди, белые и высокие, с белокурыми волосами. И бывали по зимам в этой земле сильные холода. Но не были страшны холода северному князю, и пошел от него многоветвистый род князей-царей.

Родился Ярослав Всеволодович в стольном городе Владимире. Дедом ему приходился князь Юрий Долгорукий, отцом — князь Всеволод по прозванию — Большое Гнездо. Христианское, крещёное имя Всеволода было — Димитрий, и заложен был отцом в его честь, город Дмитров. А Ярослава крестили Федором, «Ярослав» — княжое имя было ему. По княжому этому имени и сыновья его звались Ярославичами. Зовется Ярослав Всеволодович Шестым. Сам Ярослав Киевский, прозванный Мудрым, в предках у него. А родовые владения — Переяславль-Залесский, Суздаль, Владимир. Но и в Киеве и в Новгороде случалось править. Жизнь Ярослава-Феодора — жизнь одного из многих князей-правителей русских земель — полна походами воинскими, борьбою за власть, ссорами и союзами с братьями и родичами. Мальчиком еще малым послан был отцом в город Переяславль, что на юге Руси, а едва минуло ему шестнадцать, согнали его с княжения сами горожане. Воротился в Суздальскую землю, получил от отца в удел Переяславль-Залесский, так и осталось за ним владение, его это удел, верный. Но кто же станет править мирно своим уделом? Правителям и не понять, не постичь, не помыслить ни о чем подобном. Да кому бы и вздумалось по чуду, тотчас был бы завоеван, захвачен, смят. Но не бывает чудес. В битвах ширятся владения; побеждают, славятся и остаются в памяти людей сильнейшие. И словно бы есть своя судьба у земель и городов, своя судьба, ей одной ведомым путем проводящая правителей через вереницу битв, споров и содружеств к единению или разорению, к величию или падению. А выдастся, выпадет короткое время безбитвенное, и начертает летописец задумчиво и чуть изумленно: «Тишина бысть».

Скончался правитель Димитрий-Всеволод и оставил преемником своим на великокняжеском столе сына Юрия. И тотчас поднялся на Юрия брат Константин, и Феодор-Ярослав принял сторону Юрия и пошел на брата Константина, схватывался с ним под Ростовом на реке Ишне. А Рязань… А Новгород — орешек твердый…

И новые ссоры и союзы, новые битвы, завоевания и потери…

Как же это переносили все люди, хлебопашцы и горожане, насельники земель? О, психология феодального человека, грубо зависимого, порою лишенного простой (а быть может, и не такой уж простой) свободы побыть в одиночестве, подумать, поразмыслить. О, психология человека, вынужденного постоянно поддерживать кого-то и кого-то ненавидеть. О, психология человека феодальных усобиц — велели, приказали идти — и он идет, а там и пограбить дадут. А если и блеснет смутная возможность выбора, то все к тому же сведется — возненавидеть, поддержать, пограбить.

В незатянутое слюдой оконце деревянной башенки заглядывает звездная ночь весны, В крепостце Пуреша, мордовского князя, в покое темном, усиливается ночами дух древесный, будто дышат бревна свежетесаные, будто помнят лиственное древесное свое бытие и тоскуют, жалеют о нем. Феодор-Ярослав лежит на лавке, на колком соломенном тюфяке, покрывшись по-воински плащом. Но не спится.

Как Пуреш глядел на него! Что мыслит себе? А затомилась было плоть по естеству женскому. Но это не уйдет, его будет. И думать не стоит, пустое… А и впрямь пустое? Нет, нет, будто иголка из рыбьей кости, — малое, а больно колет, в большом телесном засядет— колет…

Мысли всё не о том, не о том… А вот о чем же следует помыслить крепко? Новгород! Покорение Новгорода, всех вольностей лишение… Но отчего, для чего это нужно? Для какого грядущего величия, смутно прозреваемого?.. Смутно…

Новгород — республики боярской столица. Торжище многоязыкое. Купцы немецкие, ромейские-греческие, болгарские-идылские. Кубари — морские суда, ладьи— речные суда — причаливают, привозят ткани доброты и тонины невиданной, поделанное из меди, серебра, золота с каменьями самоцветными… Всё привозят! Заморские плоды, хлеб — всё! И увозят меха, кожи, воск, лен. Но и своими мастерами богат Новгород, идут от Новгородского кремля Торговая сторона, Гончарный и Плотницкий концы и целые улицы кузнецов, оружейников, кожевенников. Давно уж постановили новгородцы — земли князьям не давать. Нанимают они князя с войском для защиты своих вольностей, а с князем договор пишется — «ряд», и не покняжишь, не поцарствуешь… Молодым еще позвали к себе новгородцы Ярослава. Было! И с той поры — занозой в душе Ярослава богатый Новгород. То позовут, а то погонят. Эх, не одному Ярославу, кому из князей Новгород не занозил душу!