Читаем Амадей (Пьеса в двух действиях) онлайн бесплатно

Антонио Сальери — придворный композитор и капельмейстер

Вольфганг Амадей Моцарт — австрийский композитор, вундеркинд, теперь взбалмошный, энергичный и всё такой же гениальный

Констанция Моцарт (Вебер) — жена Моцарта

Иосиф II — император Священной римской империи

Граф Иоган Килиан Фон Штрек — королевский гофмейстер

Граф Франц Орсини-Розенберг — директор Императорского оперного театра

Барон Годфрид Ван Свитен — префект Императорской библиотеки

Мажордом

Два ВЕНТИЧЕЛЛИ[1] (Первый и Второй) — «Маленькие ветерки, вестники слухов, сплетен и новостей, играют также двух кавалеров на балу в первом действии.

Мимические роли:

Капельмейстер Бонно — композитор

Лакей Сальери

Повар Сальери

Катарина Кавальери — оперная певица, ученица и любовница Сальери

Священник

Тереза — жена Сальери

Граждане Вены, также исполняют роли слуг, которые передвигают мебель и приносят реквизит.

Действие происходит в Вене в ноябре 1823 года и в виде воспоминания в период десятилетия 1781–1791 г.г.

В полной темноте театр наполняется неистовым и яростным шепотом, напоминающим свистящее шипение змей. Сначала ничего нельзя разобрать, кроме одного слова — «САЛЬЕРИ», которое повторяется во всех уголках театра. А затем и другое, еле различимое — «УБИЙЦА!»

Шепот нарастает, становится громче, создавая злобную накаленную атмосферу. Постепенно освещается малая сцена, на которой появляются силуэты мужчин и женщин в цилиндрах и кринолинах начала XIX века. Это ГРАЖДАНЕ ВЕНЫ, наперебой повторяющие друг другу последние слухи и сплетни.

Шепот. Сальери!.. Сальери!.. Сальери!..

На авансцене в инвалидном кресле спиной к нам сидит старик. Нам видна только его голова в потрепанной красной шапочке и, может быть, шаль, накинутая на плечи.

Шепот. Сальери!.. Сальери!.. Сальери!..

Двое пожилых мужчин в длинных плащах и цилиндрах того времени устремляются к нам из-за кулис с разных сторон. Это ВЕНТИЧЕЛЛИ — вестники слухов, сплетен и новостей, действующие в пьесе от начала и до конца. Они говорят быстро, особенно когда появляются в первый раз, и сцена обретает характер быстрой зловещей увертюры. Иногда они обращаются друг к другу, иногда к нам, но всегда с восторгом сплетников, узнавших новость первыми.

Первый. Я этому не верю!

Второй. Я этому не верю!

Первый. Я этому не верю!

Второй. Я этому не верю!

Шепот. Сальери!

Первый. Но говорят!

Второй. Да, слышу!

Первый. И я слышу!

Второй. Ведь говорят!

Первый и Второй. Я этому не верю!

Шепот. Сальери!

Первый. Весь город говорит.

Второй. Везде, куда не пойдешь, — говорят.

Первый. В кафе.

Второй. В опере.

Первый. В парке Пратер.

Второй. В трущобах.

Первый. Говорят, даже сам Меттерних повторяет.

Второй. Говорят, даже Бетховен, его старейший ученик.

Первый. Но почему теперь?

Второй. Когда прошло столько лет?

Первый. Через тридцать два года!

Первый и Второй. Я этому не верю!

Шепот. Сальери!

Первый. Говорят, весь день об этом кричит.

Второй. Рассказывают, что и ночью.

Первый. Дома сидит.

Второй. Никуда не выходит.

Первый. Вот уже целый год.

Второй. Нет, даже дольше, дольше!

Первый. Ему ведь под семьдесят?

Второй. Нет, больше, больше!

Первый. Антонио Сальери…

Второй. Знаменитый маэстро…

Первый. Громко об этом кричит!

Второй. Во всю глотку орет!

Первый. Нет, это не возможно!

Второй. Невероятно!

Первый. Я этому не верю!

Второй. Я этому не верю!

Шепот. Сальери!

Первый. Я не знаю, кто пустил эту сплетню!

Второй. Нет, это я знаю, кто проболтался!

Два старика — один тощий, другой толстый, выходят из толпы на авансцену с разных сторон. Это ЛАКЕЙ и ПОВАР Сальери.

Первый (указывая на одного из них). Лакей Сальери!

Второй (указывая на другого). Да, повар его!

Первый. Лакей слышит, как он вопит!

Второй. Повар — как он плачет!

Первый. Ну что за история!

Второй. Что за скандал!

ВЕНТИЧЕЛЛИ быстро двигаются в глубь сцены в разные стороны, и каждый молча берет под руку одного из стариков. ПЕРВЫЙ быстро ведет на авансцену ЛАКЕЯ, ВТОРОЙ — ПОВАРА.

Первый (лакею). Что же говорит твой хозяин?

Второй (повару). О чем вопит капельмейстер?

Первый. Дома в одиночестве.

Второй. Весь день и всю ночь.

Первый. В каких грехах кается?

Второй. Этот старик…

Первый. Этот отшельник…

Второй. О каких ужасах вы узнали?

Первый и Второй. Скажите нам! Скажите нам! Расскажите сейчас же! О чем он кричит? О чем вопит? Кого вспоминает?

ЛАКЕЙ и ПОВАР молча указывают на САЛЬЕРИ.

Сальери (громко кричит). Моцарта!

Пауза.

Первый (шепотом). Моцарта!

Второй(шепотом). Моцарта!

Сальери. Perdonami, Mozart! Il tuo assasino — ti chiede perdono![2]

Первый (в изумлении). Прости, Моцарт?

Второй (в изумлении). Прости своего убийцу?

Первый и Второй. О, господи! Помилуй нас!

Сальери. Pieta, Mozart! Mozart, pieta![3]

Первый. Сжалься, Моцарт!

Второй. Моцарт, сжалься!

Первый. Когда волнуется, говорит по-итальянски.

Второй. Когда спокоен — по-немецки.

Первый. Perdonami, Mozart! [4]

Второй. Прости своего убийцу!

ЛАКЕЙ и ПОВАР идут в разные стороны и останавливаются у кулис. Пауза. Глубоко потрясенные ВЕНТИЧЕЛЛИ крестятся.

Первый. Знаешь, а ведь об этом и раньше были слухи.

Второй. Тридцать два года назад.

Первый. Когда Моцарт был при смерти.

Второй. Говорил, что его отравили!

Первый. И даже убийцу называл!

Второй. Болтали, виноват Сальери!

Первый. Но не верил никто!

Второй. Все знали, от чего он умер.

Первый. От нехорошей болезни, конечно.

Второй. С кем не бывает?

Пауза.

Первый (лукаво). А что, если Моцарт был прав?

Второй. Если в самом деле его кто-то убил?

Первый. И кто? Наш первый капельмейстер!

Второй. Антонио Сальери!

Первый. Не может быть!

Второй. Совершенно невероятно!

Первый. Да и зачем?

Второй. Ради чего?

Первый и Второй. Что могло его заставить?

Первый. И зачем признаваться теперь?

Второй. Тридцать два года спустя?

Шепот. Сальери!

Пауза.

Сальери. Mozart! Mozart! Perdonami… Il tuo assasino — ti chiede perdono![2]

Пауза. Они смотрят на него, затем друг на друга.

Первый. Ты как думаешь?

Второй. А как ты думаешь?

Первый. Я этому не верю!

Второй. Я этому не верю!

Первый. Хотя как знать?..

Второй. Может, все же это правда?

Первый и Второй (шепотом). Неужели он все-таки убил его?

Шепот. Сальери!

ВЕНТИЧЕЛЛИ уходят. ЛАКЕЙ и ПОВАР остаются на разных сторонах сцены. САЛЬЕРИ резко поворачивает кресло и пристально смотрит на нас. Мы видим человека семидесяти лет от роду, в старом запачканном халате. Он встает, хмурится, словно хочет разглядеть кого-то в публике.

Сальери (взывает к зрителям). Vi saluto! Ombre del Futuri! Antonio Salieri — a vostro servisio![5]

Часы на улице бьют три.

Как это не трудно, я почти могу разглядеть вас… Какое множество лиц! Сколько же там вас? Ждете своей очереди появиться на свет? Тени грядущего! Далекие мои потомки! Так станьте же видимы для меня! Прошу вас! Дайте мне себя увидеть! Войдите ко мне в эту старинную пыльную комнату сейчас, в ранний предрассветный час темного ноябрьского дня 1823 года… и будьте моими исповедниками! Войдите сюда и останьтесь со мной до зари. Только до зари. Ну хотя бы до шести утра!

Шепот. Сальери!

На малой сцене медленно опускается занавес, скрывая ГРАЖДАН ВЕНЫ. Теперь на нем тонкий контур высоких и узких окон.

Сальери. Вы слышите их? Вена — город злословия. Здесь все клевещут, даже мои слуги. Двое только и осталось.

Он указывает на них.

Пятьдесят лет служат у меня, с тех пор как я здесь поселился. Один — хранитель бритвы, другой — кондитер-кулинар. Один заботится о моей красоте, другой же о моем желудке!

Обращается к слугам.

Ступайте прочь! Сегодня я не лягу спать совсем!

Слуги удивлены.

Но ровно в шесть утра чтоб вы оба были тут! Я буду бриться! И вашему капризному хозяину потребуется завтрак! (Он улыбается и хлопает в ладоши, чтобы прогнать их.) Via, via, via, via! Grazie![6] Ступайте прочь! Спасибо!

Слуги кланяются и уходят озадаченные.

Удивились?.. Ну что ж!… Я еще не так их завтра удивлю! (Он щурится и пристально вглядывается в публику, стараясь разглядеть ее.) О, так вы не желаете сюда ко мне пожаловать? А вы так отчаянно нужны мне сейчас! Ведь вас об этом умоляет… смертник! Что сделать, чтобы все-таки увидеть вас? Во плоти воссоздать, чтобы вы стали моими самыми последними зрителями?.. Может быть с помощью заклинания?.. В операх всегда к ним прибегают. Конечно! Без этого не обойтись! Другого средства-то нет! (Он поднимается.) Попробую заклинаниями вызвать вас к жизни сейчас же! Духов далекого будущего… Вот тогда я погляжу на вас.

Он встает с кресла и, склонившись над фортепьяно, начинает петь высоким, срывающимся голосом, подыгрывая себе в конце каждого куплета, в стиле Recitativo Secco.[7] В зале постепенно нарастает свет.

Свет в зале достигает наивысшего накала и больше не меняется.

(Переходит на разговор.) Так, получилось! Теперь я вас вижу! В таких делах я мастер! Вызывать духов к жизни заклинаниями я научился у кавалера Глюка, которому это всегда прекрасно удавалось. В его время люди и ходили-то в оперу, чтоб только увидеть, как будут появляться то боги, то духи… Теперь же, когда на сцене господствует Россини, публика предпочитает им приключения парикмахеров.

Пауза.

Scusate.[8] Простите. Устал. Вызывать духов заклинанием — изнурительное занятие. Надо бы и подкрепиться! (Он идет к вазе с пирожными.) Мне и самому как-то неловко, что первый грех, в котором следует вам признаться, — чревоугодие. Да, я — сластена! Мое итальянское обжорство, несомненно, детская слабость. Истина в том, дорогие друзья, что, как я ни старался, одолеть свое пристрастие к кондитерским изделиям Северной Италии, где я родился, мне так и не удалось. С трех и до семидесяти трех лет жизнь моя проходила под аккомпанемент жареных орешков в сахаре. (Сладострастно.) Миланские пирожные! Ореховое безе! Яблоки в тесте с фисташковой приправой! Не судите меня слишком строго! Мы все храним в душе какие-то патриотические чувства… Родители мои — подданные Австрийской империи — оба родом из Ломбардии. Отец был купцом в маленьком городке Леньяго, где мы жили. Представления о мире у отца с матерью не простирались за его пределы. Я же только и мечтал его покинуть. Понятие о божестве у них сливалось с обликом высочайшего императора Габсбурга, обитавшего в райских кущах чуть дальше Вены. И нужно им было лишь одно, — чтобы монарх оставил их в безвестности, ничем не нарушая их мещанское благополучие. Мне же требовалось ничто совершенно иное.

Пауза.