Читаем Алмаз Турина (СИ) онлайн бесплатно
Алмаз Турина (СИ)
Ей хочется встряхнуть себя, как провинившуюся кошку. Между ними давно ничего нет, они и не виделись уже лет шесть, даже не переписывались. Это чувство своё отжило, осталось там, на пыльных и жарких летних улицах Лагуна Ларго; в полутемных подсобках молодежного стадиона. Этому чувству не место в Турине.
Романы / Короткие любовные романыОн изменился.
Андреа смотрит на знаменитого нападающего Николаса Перальту, Алмаз, звезду «Ювентуса», и не может поверить, что когда-то гоняла с ним по улицам одного из самых неблагополучных районов Лагуна Ларго, а он мечтал, что окажется в основе кордобского «Сентраль Кордова».
—
—
—
Она была права.
Он стал потрясающе красивым мужчиной. Нет, Андреа и до этого видела его фотографии в прессе, она знает, что Николас Перальта стал топовым игроком, ярким, как звездопад в ясную ночь, но всё равно он ошеломляет её, даже не подозревая об этом. Быть может, даже не узнавая.
Подавшись вперед, он сидит, сложив руки на груди, и хмурится, отчего две поперечные морщинки застывают между тёмных бровей. Облизывает губы — у Андреа пронзительно ноет в районе сердца.
Она отворачивается, с усилием возвращая внимание на матч между U-18 «Ювентуса» и U-18 «Интера». Времени остается пара минут до свистка; миланцы минимально ведут. По крайней мере, пока номер 10, чем-то неуловимо напоминающий юного Нико — зачем она опять срывается на мысли о нем? — не вырывается вперед, обводит одного и другого защитника, уворачивается от несущегося ему наперерез, и выходит с вратарем один на один.
Вратарь бы мог потянуть этот удар. Он бросается влево, едва касается кончиками пальцев мяча, но тот предательски летит в верхний левый угол по диагональной траектории.
Андреа не столько видит, сколько чувствует кожей, как вскакивает Нико.
Надо же, он волнуется за юниоров?..
Ноль на табло счета со стороны U-18 «Ювентуса» сменяется на единицу, и судья наконец-то дает финальный свисток.
Андреа трет лицо ладонями. Это предсезонка, трансферное окно закроется в следующем месяце, и она приехала в Турин вовсе не для того, чтобы вспоминать прошлое — оно отболело давно, ещё в восемнадцать. У неё другая жизнь, и если она не предоставит «Бока Хуниорс» отчет, эта жизнь может и трещину дать.
Направившись к тренеру, уже собравшемуся уходить в сторону раздевалок, Андреа окликает его.
Тренер оборачивается.
— Да?
— Андреа Родригес, «Бока Хуниорс». Могу я поговорить с вами о десятом номере?
Он скрещивает руки на груди.
— Его не продадут.
— Это не нам с вами решать, — Андреа пожимает плечами. — Пока я должна отправить скаутский отчет. Расскажите о нём.
Тренер вздыхает, чешет переносицу. Воздух в Турине жаркий, прилипает к коже. Андреа косится вбок и видит, как молодежь окружает Нико; он смеется, с кем-то фотографируется, кому-то расписывается на потной после игры футболке. Остается надеяться, что маркер водостойкий.
— Эмоциональный. Наглый. Талантливый, врать не буду. Он нам здесь и самим нужен. Извините, мне пора.
Поле стремительно пустеет; за тренером в раздевалку, галдя, уматывают и подростки.
— Не узнаешь старых друзей, Андреа?
Она вздрагивает и оборачивается. Узнал. Всё-таки узнал, чертов придурок Перальта.
— Николас?
Актриса из Андреа хреновая, и, когда он обнимает её, прижимая к себе, сердце предательски бьется о грудную клетку. Его удары отдаются в груди у Нико. Ладонями он скользит по её спине, задевая лопатки. Горячий воздух обжигает рот и горло.
— Ты не изменилась.
«Зато ты изменился, La Diamante» *
Они были детьми, а теперь они взрослые.
Нико стал ещё красивее. Когда-то давно, когда им было по четырнадцать, Андреа представляла, каким он станет, но её смелые мечты и в подметки не годились реальности. Она смотрит на тонкие, чуть влажные губы; тонет в оливково-зелёных, прозрачных глазах. Ей хочется губами коснуться угольно-чёрных ресниц, пальцами проследить резкие морщинки на переносице.
La Diamante.
Ей хочется встряхнуть себя, как провинившуюся кошку. Между ними давно ничего нет, они и не виделись уже лет шесть, даже не переписывались. Это чувство своё отжило, осталось там, на пыльных и жарких летних улицах Лагуна Ларго; в полутемных подсобках молодежного стадиона, куда Нико затаскивал её целоваться.
Этому чувству не место в Турине.
Не изменилась, значит?..
— Ты тоже.
— Врешь, — Нико смеется, и всё его лицо освещается изнутри. — Хочешь выпить?
Андреа знает, что должна отказаться. Она чувствует, чем это закончится, и ощущение надвигается с неотвратимостью цунами. Она захлебывается в нём, как в бурной воде, и её тянет на дно.
Нико тащит её в какую-то прошуттерию, заказывает пиццу с горгонзолой и грушей, дает несколько автографов. Местные мальчишки смотрят на него, как на героя, он только шутливо отмахивается:
— Звезда — это Месси.
— С которым ты играешь в одной сборной, — заканчивает за него Андреа.
Он смешно морщит нос, и она падает, падает, падает в него снова, задыхается, давится этим чувством и молит Бога, чтобы он дал ей сил выстоять, выдержать.
Где-то на фоне играет старая песня Тейлор Свифт, и Андреа думает, что вся их история похожа на песню Свифт и вполне достойна какой-нибудь грустной попсовой лирики.
Вино на языке терпкое, отдает сладостью сухофруктов. Вкуса пиццы Андреа не замечает, как не запоминает и разговоров — отвечает на вопросы, шутит, вспоминает прошлое, но всё проходит мимо, не задерживаясь в памяти. Она смотрит, как двигаются его губы; какими зелёными, словно бутылочное стекло, кажутся его глаза, и напоминает себе: вдох. Выдох. И снова. И ещё.
«Он не твой, Андреа. Больше не твой; с тех пор, как посвятил гол Агустине, а потом забрал её с собой в Мессину. Да и был ли он когда-нибудь твоим?»
Разве что в те моменты, когда пробирался к ней по ночам, там, в Лагуна Ларго, и кидал камешки в окно, чтобы она, как Джульетта, пустила его в комнату.
А у неё… у неё есть Себастьян. Дома, в Буэнос-Айресе, и он не футболист мирового уровня. Впрочем, он даже ей не парень; они просто иногда ходят выпить кофе и поболтать, и, может, из этого могло бы что-нибудь получиться, могло бы стать чем-то большим, чем…
Выдержка трескается, как стекло, когда Андреа узнает, что Агустина от Николаса ушла.
Для неё это ничего не должно значить, но почему-то значит, и лицо Себастьяна расплывается, отходя на второй, третий, сто десятый план. Она полагает, что не любит Нико больше, не любит так, как любила когда-то давно, когда её сердце, казалось, могло вместить весь мир. Но она знает, что хочет его так же, как в юности.
Может, ещё сильнее.
На вкус его губы — как вино, которое они пили в прошуттерии. Нико вжимает её в дверь квартиры, которую Андреа сняла в Турине, целует жарко, мокро и долго, абсолютно не заботясь, что их могут увидеть соседи или ещё кто-нибудь. Андреа ногтями впивается в его плечи, ощущая, как перекатываются под гладкой смуглой кожей крепкие мышцы; трется об него, ловя поцелуем низкий стон.
Она не думает, что творит какие-то глупости.
Она думает, что сойдет с ума, если не получит его.
Прямо сейчас.
У Андреа руки дрожат, когда она поворачивает ключ в замке. Нико обнимает её со спины, осыпает поцелуями шею, мягко фырчит в распущенные тёмные волосы, носом зарывается куда-то за ухом, и трогает, трогает, трогает её, будто вспоминает.
Впрочем, разумеется, он успел забыть.
В квартире темно, хоть глаз выколи. Андреа тут же спотыкается о коврик. Нико смеется, подхватывает её и разворачивает, как тряпичную куклу. Она такой себя и чувствует: от его прикосновений ноги трясутся, как желе, а тело плохо слушается её, плохо двигается.
Лопатки впечатываются в стену.
Нико жмется приоткрытым ртом к её шее, целует влажно и жадно, прикусывает кожу. Ладонями забирается под её футболку, скользя по ребрам, накрывая грудь. Андреа захлебывается стоном, скулит и тянется к пряжке его ремня. Всё не так, как раньше, всё иначе, и от этого в животе вспыхивает жаром.
— Андреа… — выдыхает Николас. — Блядь, Андреа, пожалуйста, я не могу…
«Я тоже», — хочется ей ответить.
Андреа забирается ладонью в его джинсы, обхватывает член, двигает пальцами — вверх, вниз, снова вверх. Нико стонет, хрипит что-то вроде «пожалуйста…», и она тянет его за футболку ближе.
— La Diamante… — срывается с её губ.
Он мотает головой.
— Меня… не так зовут.
— Николас… — Андреа продолжает ласкать его, пока он, всё ещё такой же невероятно чувствительный, как и раньше, дрожит в её власти, льнет губами к виску, к щекам, снова целует, мучительно-жадно, будто припадает к источнику. — Нико… — его имя скользит у неё во рту, как мятная конфета. — Нико…
Он ругается сквозь зубы. Андреа смеется, услышав знакомое до боли «mierda», но смех прерывается, когда Николас кончает ей в ладонь.
Такой… такой…
Ей снова хочется смеяться и плакать. Смешок застревает в горле, когда Нико опускается перед ней на колени.
— Моя очередь, cariño…
Его глаза блестят.
Андреа знает, что в одну реку нельзя войти дважды. Но ей очень хочется хотя бы нырнуть. И будь, что будет.
…Утром она просыпается раньше, чем звенит её будильник, и тупо смотрит в чужую обнаженную спину. Николас что-то бормочет во сне и поворачивается, тёмные волосы прилипают ко лбу. На шее у него темнеет пятнышко засоса.
Андреа трет лицо ладонью.
Твою мать. Какого черта она натворила?..
Она собирается очень тихо, чтобы не разбудить Нико, хотя помнит по их юности, что его невозможно и пушкой разбудить, если он сам себе не поставил целью в определенное время проснуться. Принимает душ и одевается, отказываясь от утреннего кофе. Оставляет ему на столе записку.
У этой квартиры достаточно захлопнуть дверь, чтобы замок защелкнулся сам. Пусть не забудет.
Что-то внутри болезненно и тупо ноет.
Теплый итальянский воздух льнет к коже. Андреа перехватывает кофе в одной из кафешек и ловит такси до «Ювентус Центр» в Виново. Она должна «добить» тренера молодёжки.
По радио снова звучит та самая старая песня Тейлор Свифт, и Андреа раздраженно цыкает.
— Не могли бы вы переключить радиостанцию? — просит она по-английски.
Водитель, может быть, и не знает английского, но по её жесту понимает, что ей не нравится музыка, и нажимает кнопку. Из динамиков звучит что-то уже совсем другое.
Андреа расслабляется, позволяя себе эту минутную паузу. Её ждет долгий и трудный день.
А Николас…
Он мальчик взрослый. Дверь за собой прикроет сам.
Андреа расслабляется только в самолете, прикрывает глаза, вслушиваясь в гул двигателей и разговоры попутчиков, превращающиеся в монотонный бубнёж.
Она улетает из Италии. Домой, в Аргентину. Только отъезд этот больше похож на побег.
Она… бежит? От себя, от своего прошлого, от собственных чувств, неумолимо ворочающихся разбуженным зверем где-то под рёбрами. От Николаса Перальты, с его зелёными, как бутылочное стекло, глазами; с его обжигающим взглядом. От их общих воспоминаний, запрятанных ею так глубоко, а теперь вдруг пробудившихся.
Капельки наушников давят на ушную раковину. Андреа включает плейлист Спотифая, погружаясь в песню за песней, а душу щемит, разбережённую эмоциями, и противная, ноющая боль тянется и тянется, волоча за собой память и прошлое.
