Читаем Алмаз Чингиз-хана онлайн бесплатно

Крест! — с сухим хрипом в надрывном голосе вскрикнул беглец и очнулся, все еще содрогаясь от переживания бреда. В бреду, он отчётливо видел кровавый разлив света и чёрную тень большого креста! Тень эта наводила ужас, — как живая тварь, неотступно двигалась за ним, загоняла к обрыву в мрачную пропасть, и нигде не было от неё спасения!

Много дней и ночей ему удавалось спать лишь урывками; голова словно горела, воспалённые глаза слезились, а мысли рвались на части, приближая его к безумию. Как у загнанного в ловушку зверя, до предела обостренным слухом он расслышал, что у развалин снаружи безлюдной крепости остановился преследующий его отряд — сотня личной тысячи Чингисхана. Он затрепетал, когда вдруг вспомнил: на этот раз бежать некуда. Он сжался в самом темном месте недавно разрушенного храма и тихо заплакал, — давно уже его покинули силы разума и желаний оставаться мужчиной. Он был всего лишь одичалым заросшим существом в грязи и лохмотьях, почти животным. Он не желал продолжать так жить и дальше. Но и смерти страшился как никогда прежде.

Если бы только он не напился в том кишлаке, не показал проклятую, из чистого золота, плашку, они бы его след потеряли… Проклятая, проклятая плашка; если бы ни она, — она прямо тянула его за язык болтать и хвастаться; если бы ни она… И он умолял всех богов, каких припомнил, дать ему возможность выжить, надеясь, хотя бы один из них окажется покровителем разрушенного монголами храма и захочет отомстить. Он поклялся им принести жертву, избавиться от плашки, не сходя с места.

Отряд между тем кучно стоял у входа в развалины, и никто не решался двинуться к обгорелым воротам. Сам Великий Хан проклял крепость, под которой пал его конь. Наконец тысячник, что был во главе отряда, без слов, плетью указал ближайшему десятнику проехать внутрь крепости. Тот не сразу решился, мысленно прикидывая, чье наказание страшнее, и тронул коня медленно, с опаской. Но только всадник оказался под сводами ворот, они рухнули на него, грохотом камней заглушив его предсмертный крик. Под испуганное ржание коней остальные всадники в сутолоке отпрянули. Они стали неподвластны приказам тысячника, подчиняясь лишь Священному Страху варваров перед наглядно проявившим свою карающую силу проклятием Бессмертного.

Приближалось лето 1651-го года. Яркое солнце ежедневно сияло над Бухарой, в которой зелень и цветение украсили сады и наполняли свежий по утрам воздух запахами душистой весны. Казалось, именно эта душистая свежесть по утрам, а не крепкие стены городской цитадели привлекали караваны с товарами со всего Среднего Востока. Приезжих было много, почти, как во времена, когда город процветал на Великом Шелковом Пути. И как в те славные, давно ставшие главной сказкой Востока богатые времена, все улицы и улочки города вели и жителей и гостей к базару. Теперь город не процветал. Но и столетия упадка оставил позади, снова манил купцов удобным расположением и наследственной любовью к шумной и разноязычной торговле любыми товарами, которые приносят какую-либо прибыль. И даже стал основным местом торговли людьми в этой части Азии, имея рядом с бойким и красочным базаром доходный рынок рабов.

В один из последних майских дней через пёструю толчею бухарского городского базара пробирался щеголеватый на русский манер дворянин Иван Мещерин. Одежда и тщательно остриженная каштановая бородка показывали, что он прибыл не сам по себе, а посланцем из Московской Руси с неким важным делом, и был близок ко двору просвещенного молодого царя Алексея Михайловича, открытого западным европейским веяниям и желающего, чтобы подданные его не столько боялись, сколько любили. Царь писал дельные наставления по благородной соколиной охоте, но хаживал и на медведя, приобрёл страсть писать длинные письма и плохонькие стихи, и карие умные глаза Мещерина, доброжелательное подвижное лицо выдавали в нём образованного на такой же лад здорового и сильного от природы человека.

Мещерину было около тридцати, и он с искренним любопытством впервые оказавшегося на Востоке русского, высматривал неизвестные ему товары и нравы, но иногда прищуривался и мгновения зорко наблюдал за всем, что его окружало. Следом за Мещериным, стараясь не отставать, но и не упустить из виду ничего занимательного, шел бывший при нем подьячий московского Посольского приказа, чьи смышленые глазки выдавали ум скорее изворотливый, нежели любопытствующий. Подьячему было немногим за сорок, и белым мелком он на доске в левой руке делал какие-то заметки, — для себя ли, для дела, было неясно. Мещерин часто приостанавливался, тогда приставленный для сопровождения и надзора соглядатай эмира что-то разъяснял, иногда наклоняясь к самому его уху. На каждое замечание Мещерина он кланялся и улыбался, показывая всем своим видом безусловную готовность оказывать любую услугу посланнику великого царя.

В сравнении с ними, более заметными были семеро русских стрельцов, которые выделялись среди суетливой толпы беззаботной и весёлой бесшабашностью, продвигаясь следом за Мещериным, но как бы сами по себе, с неким собственным интересом к происходящему на базаре. Кроме зрелого десятника, все молодые — они на ходу жевали сушеные фрукты и виноград, которые горстями прихватывали из двух кульков. Десятник порой останавливался возле той или иной палатки, того или иного навеса, выяснял, откуда товары, приценивался, тогда остальные тоже останавливались и беспечно переговаривались.

— Петька, слышь? — при очередной остановке десятника бойкий и озорной стрелец обернулся к повсюду отстающему самому молодому и простоватому на вид и показал рукой в сторону рынка рабов, к которому они подходили. — Толстый боров-то как на тебя глядит. Не усни на ходу. Украдет, евнухом сделает и в гарем эмиру продаст.

Веснушчатый Петька, утомленный непривычной жарой и впечатлениями, явно впервые оказавшийся далеко от дома, испуганно уставился на толстого и до черноты прокалённого южным солнцем персидского купца. Его товарищи разразились хохотом.

— А что? — подхватил другой стрелец. — Жены, как такого евнуха увидят, повозбудятся, страстью эмира замучат!

И снова хохот.

— Говорят, эмир в этих делах — крепкий мужик, может и справится.

— Да уж тебя в помощь не потребует!

— А что, я б помог… Если б щедро платил.

— Тебе как платить? Посдельно или за весь гарем зараз?

Стрельцы опять громко засмеялись.

В самом невыигрышном месте рынка невольников, с краю его, продавали своих пленников кочевники. Пленники их не были мастеровыми, дельными люди, за которых можно взять много денег, либо хороший выкуп, и покупатели возле них останавливались редко. Чего нельзя было сказать о любопытных, — те подходили без определённых намерений, часто привлеченные одной внешностью бог знает, где и при каких обстоятельствах захваченных кочевниками людей, делали праздные замечания и просто так выспрашивали цены. Кочевники, как правило, им не отвечали.

В тот день особого внимания любопытных удостаивались четверо яицких казаков и, сидящий отдельно на протертом коврике, замечательной внешности, широкий в плечах и тёмноволосый мужчина, едва ли старше лет сорока. Коврик под мужчиной свидетельствовал об особом почтении к нему хозяина-продавца, — а продавал его сам вождь припамирского племени, — однако на ногах у этого невольника была железная цепь, посредине которой вдавливался в песок прикованный к ней тяжелый шарообразный камень. Сильное и выносливое тело пленника украшала китайская татуировка. Во всю грудь раскрывал пасть дракон с воинственно растопыренными лапами, в подушечках которых между когтей как бы удерживались мужские соски; извиваясь, дракон обхватывал его торс и исчезал хвостом за спиной под рвань штанов. Пленник похож был на русского, но с лицом замкнутым, а не по-славянски открытым, и в поведении угадывалась закаленная испытаниями воля. У видевших его не вызывало сомнений, что он многое повидал и пережил, прежде чем попал в плен к кочевникам. Он не желал замечать никого вокруг, что лишь подогревало к нему интерес зевак, был погружен в себя, палочкой чертил на песке иероглифы, и тут же стирал их. К нему уважительно приблизился сам продающий его вождь, подал наполненную колодезной водой глиняную чашку с надколотым краем. Тень чашки упала на иероглиф, и пленник холодно отвел чужую руку в сторону, даже не подняв головы, чтобы глянуть, кому эта рука принадлежала.

Неожиданно для себя яицкие казаки расслышали смех русских стрельцов. Они невольно заволновались.

— Ржут, что жеребцы, — хмуро проговорил их сероглазый предводитель, когда они увидели самих идущих от базара стрельцов. Его кожу давно огрубило и высушило горячее солнце бескрайних степей. Глубокие жёсткие морщины сбегали от носа к подбородку, будто скобы охватывая узкие губы. А за раннюю седину в усах к нему пристало заменившее имя прозвище Седой. — А Ворона продали, — добавил он, непонятно к кому обращаясь с глухим упрёком.

Проданный Федька Ворон еще был с ними. Черные глаза его блеснули и опасно притаились за прищуром век. Он поглядывал по сторонам, не переставал искать выхода из своего незавидного положения. А вот двое его одногодок, таких же, как он, бесшабашных искателей приключений, которым прежде всегда удавалось выбираться из отчаянных передряг, заметно пали духом. Двадцатишестилетний Вырви Хвост терял надежду увидеть родную Украинскую Слободу в низовьях Днепра, светлый чуб его обвисал с низкого лба понурой головы к широким красным штанам. А коренной яицкий казак, рыжеусый и круглолицый, с черной перевязью на лице, которая закрывала пустую глазницу и часть шрама на щеке, тяжелый и неповоротливый из-за своих богатырских размеров, избегал смотреть на приставленного к ним охранника, как если бы стыдился, что оказался пленником такого низкорослого и сухопарого кочевника.

Увидав казаков, Мещерин, казалось, сразу позабыл про угодливого соглядатая и направился к ним. Только Седой поднялся с земли, когда он подошёл и остановился напротив.

— Казаки, а такой позор?! — с деланным удивлением высказался Мещерин, словно никак не ожидал их встретить в столь незавидном положении.

— Так чуть ни десять на каждого навалились, — хмуро ответил Седой.

— Хотя б по трое на брата… — отозвался Ворон, снизу вверх глянув в лицо Мещерину, и глаза его блеснули удалью и предприимчивым умом.

— А что? — бойкий стрелец, что подшучивал над Петькой, повернулся к своим товарищам. — Его в гарем, он, пожалуй, трех бусурманок и одолеет.

Товарищи его не поддержали, молчали. Понимали, в этих краях их тоже могла постичь схожая участь.

— Твоё имя, случаем, не Язык Смелыч? — насмешливо спросил шутника Ворон.

— Ванька Румянцев! — гордо и картинно подбоченился, возразил бойкий стрелец.

Седой нахмурился от этой неуместной словесной перепалки.

— Боярин, вызволи. Выкупи нас, — тихо попросил он Мещерина. — Отблагодарим.

— Мы же царские подданные, — сумрачно поддержал его рыжеусый силач.

Мещерин вскользь глянул на охранника казаков и развёл руками.

— Жаль мне, ребята, ваши разбойничьи души. Искренне жаль. — Он кивнул на подьячего. — Казённые у меня деньги, да и тех в обрез. За расходы царь и чиновники строго расспросят по возвращении. — Он и сам был неудовлетворен таким ответом. — Попались-то на разбое? А? Как за вас царским именем вмешаться?

С испорченным настроением он отвернулся, без какой-либо цели отошел к странному пленнику с драконом на груди.

— Тоже русский, братец? — задал он вопрос с резким повышением голоса.

Невольник расправил плечи, стер на песке очередной иероглиф, затем только глянул сквозь Мещерина, как если бы поднял голову единственно потому, что надоело сидеть так вот, согнувшись.

— Да, — произнёс он кратко, без желания вести пустые разговоры.

— Раньше, чем занимался? — рассматривая пасть дракона на его груди и проникаясь невольным уважением, продолжил расспрос Мещерин.

Он не заметил, как приблизился вождь кочевников, и слегка вздрогнул, когда тот вмешался.