Читаем Аламут онлайн бесплатно

В первый час после восхода солнечный свет был мягок. Он скользил по холмам Иерусалима, омывая золотым сиянием стены замка Аква Белла, деревеньку, теснившуюся под этими стенами, и зелень вокруг. Зелень была великой драгоценностью здешних мест: дубы, что считались священными, почитаемые даже превыше их оливы, и плакучие ивы, росшие вдоль реки. В реке купались женщины, они пели нежными высокими голосами, здесь и там слышался серебристый смех.

Он приехал по дороге, ведущей к морю; он ехал один, его доспехи и оружие были навьючены на мышасто-серого мула. Его боевой конь гнедой масти был чистых кровей, а сам он был красив и отважен. Его серый плащ с капюшоном был отброшен за спину, открывая ало-золотое пламя на челе и рубин в рукояти меча. Он ехал и напевал в такт перестуку копыт:

Песня женщин сбилась и смолкла. Прячась под пологом листвы, они изумленно смотрели на проезжего: рыцарь в золоте и блеске, и при нем — ни охраны, ни спутников. Он был либо безумцем, либо одним из тех, кого хранит сам Господь.

Его голос был глубоким и чистым, лился свободно, радостно и бесстрашно, песня была призывом на битву, выигранную тридцать лет назад.

Он не опасался ни мук ада, ни оружия смертных. Его жеребец заплясал, встревоженный шорохами в листве; он засмеялся и поклонился, заметив широко распахнутые от испуга и зачарованно блестящие глаза, смотрящие на него из зарослей; при этом он даже не сбился с ритма, продолжая напевать.

Его взгляд не испрашивал у сарацинских женщин прощения, оно не было ему нужно. Средь листьев сверкнула улыбка, или две, или три. Конь фыркнул. Его всадник поклонился вновь и повернул прочь, направляясь по дороге к замку. Женщины смотрели ему вслед. Постепенно, одна за другой, они вернулись к своему омовению. Вскоре они снова запели. Песня была новой: про утро, про солнечный свет и про то, как огненный дух на франкском коне пел о победе своего народа.

Дорога и песня завершились одновременно. Рыцарь непринужденно и весело приветствовал стража ворот Аква Белла, позволив пристальному и настороженному взору того убедиться, что он один, знатен и, несомненно, является христианином. Настороженность была сущностью Внешних Земель, этого укрепленного королевства, в глотку которого постоянно норовили вцепиться сарацины; и люди всегда смотрели на него так.

— Сообщи своему господину, — сказал рыцарь, — что его родич прибыл, дабы засвидетельствовать ему свое почтение.

Глаза стража сузились в щелки. Гнедой жеребец ударил копытом, почувствовав тень, омрачившую утреннее сияние. Рыцарь вздрогнул, несмотря на тепло солнечных лучей. Его прекрасное настроение разом улетучилось без остатка.

— Брайант! — Юный голос, прозвучавший изнутри замка, был ломким, как у подростка, хотя обладатель его пытался придать ему твердость. — Брайант, кто приехал?

«Никто», — собирался ответить страж. Рыцарь ясно видел ход его мыслей. Сейчас не время принимать дурацких гостей, пожаловавших прямо с корабля, хотя отнюдь не на бал. Только новоприбывший может красоваться лилейно-белым цветом лица в этой опаленной солнцем стране и к тому же разъезжать в одиночку весь разнаряженный, как приманка для каждого грабителя на Востоке.

Страж уже открыл рот, собираясь выдать краткий и резкий ответ. Но тот, кто задавал вопрос, уже стоял рядом с ним. Это был мальчик, стройный и смуглый, как сарацин, с глазами раненого фавна. Эти глаза мимолетно скользнули по незнакомцу, но потом вновь обратились к нему, став вдруг невероятно огромными.

— Принц? — прошептал мальчик. — Принц Айдан? — Он подобрался так, что все его тонкое тело задрожало, подобно струне, а затем учтиво поклонился: — Ваше высочество, ваш приезд — честь для нас. Прошу вас извинить Брайанта, мы все несколько не в себе, мы…

Принц Айдан спешился. Брайант продолжал смотреть сердито и с подозрением, но тем не менее крикнул конюшим, чтобы они позаботились о жеребце и муле. Принц не видел ничего и никого, кроме мальчика, который был так безукоризненно учтив и так стойко боролся с подступающими слезами.

— Тибо, — сказал Айдан, положив руку на плечо мальчика. — Ты, должно быть, Тибо. — Тот вздрогнул. Айдан попытался внушить ему успокоение. — Что случилось?

Слезы вырвались наружу, а вместе с ними и знание о случившемся.

— Нет, — очень тихо произнес Айдан. — О нет.

Он уже не слышал слов мальчика. Он не видел ни стража, ни слуг. Руки Айдана сомкнулись вокруг ребенка; сознание его окутала тень.

Покойный лежал в зале. Священник бормотал над ним молитвы. Вокруг стояли люди. Айдан заметил, что они не плакали и не причитали. Их горе нахлынуло на него, но их страх был сильнее. Он воспринимался им как удушье.

Он отбросил это ощущение. Оказывается, он уже не цеплялся за мальчика. Опустив руки, Айдан стоял над гробом: на самом деле, это был стол, покрытый шелковым покровом, и такой же покров был наброшен на тело, лежащее на столе. Мужчина, уже не юный, но еще не старый, загорелое, как и у всех здесь, лицо, было тем не менее красиво; но сейчас на нем лежала смертная бледность. Черные волосы рано поседели, острый нос дополнялся столь же острым подбородком; было непривычно и страшно видеть это всегда подвижное лицо таким застывшим.

— Кто убил его? — услышал Айдан свой собственный голос; от его звука он содрогнулся. Такой тихий, такой спокойный, и такой мертвенный. — Кто его убил?

— Кто вы такой, чтобы спрашивать об этом?

Он обернулся. Все отшатнулись. Все, кроме этой женщины. Айдан с трудом мог рассмотреть телесный облик, вмещающий эту душу. В ней был огонь, спорящий с его огнем, горе, сравнимое с его горем, и воля, неумолимая, как воля самого неба. Тело Айдана сделало все за него. Оно повелело ему опуститься на одно колено и склонить голову.

— Миледи.

— Кто вы?

Она знала это. Но ей нужно было услышать его ответ.

— Он был сыном моей сестры. — Айдан посмотрел снизу вверх в ее темные глаза. — Кто это сделал?

— Если вы тот, за кого себя выдаете, — ответила она, — вам нет нужды спрашивать.

Она не боялась его. Даже тогда, когда он поднялся во весь рост — а он был высок даже для человека западных стран. Несмотря на то, что Герейнт, несомненно, говорил ей, кто такой принц Айдан. Он вернулся к погребальному ложу и склонился над ним, положив ладонь на холодную щеку.

— Мальчик, — сказал он на языке своего народа, более богатом и тайном, нежели трескучий langue d'oeil[4]. Он погладил тронутые сединой волосы. — Герейнт, мальчик, что же это было такое? Почему оно не могло подождать до моего приезда? — Рука Айдана соскользнула с головы на окоченевшее плечо, замерла напротив безмолвного сердца. Десять лет. Такой малый промежуток времени. Мальчик ушел, потому что должен был уйти. Так же, как Айдан остался, потому что должен был остаться. Обязанности; королевство; мышиная возня с войнами и переговорами. Герейнт желал завоевать славу и Иерусалим.

Он получил и то, и другое. И леди из королевства у моря, и замок в считанных часах пути от Святого Града; и смерть в то утро, когда его родственник наконец прибыл исполнить обещание, данное, когда Герейнт уезжал.

Тело под покровом было облачено в восточные шелка. Но Айдан был тем, кем он был. Он видел узкую рану, слишком маленькую, чтобы быть столь ужасной, но именно через нее клинок вошел в сердце. Герейнт даже не почувствовал этого, не проснулся. Он умер во сне, лежа подле своей леди, и она крепко спала, а когда проснулась, обнаружила, что он мертв. И что на подушке меж ними лежит хлебец. Круглый, пахучий, теплый, словно недавно из печи. Такие хлебцы не пекли ни в этом доме, ни где-либо в округе.

Гашишины. Айдан слышал о них, они были легендой, страшной сказкой для непослушных детей. Ассасины. Неверные, безумцы, фанатики, происходящие из Аламута, черного сердца Персии. Они приходили, как призраки в ночи, убивали тех, кого их повелители приказывали убить, и растворялись в воздухе. Если по Божьей милости людям удавалось схватить кого-либо из них, убийца обращал свое оружие против себя, и перед смертью в безумной радости славил своего нечестивого бога.

Айдан поднял голову. Он улыбался, хотя руки его дрожали. Кто-то из женщин перекрестился. Улыбка Айдана стала еще шире. Аламут был силой, так говорили все. Аламут был непобедим. Но Айдан хотел проверить это. Аламуту еще не приходилось сталкиваться с кем-либо похожим на принца Айдана из Райаны.

Он повернулся к женщине. В его сознании возникло ее имя — Маргарет де Отекур. Супруга Герейнта, с которой он связал свою жизнь, будучи совершенно опьянен ею. Это чувство проступало даже сквозь сухие фразы его писем. В ней не было особой красоты. Невысокая женщина с округлыми формами, она была старше своего мужа, и это было заметно. В ее внешности не было ничего от ее отца-франка. Она могла бы быть родной сестрой тем женщинам у реки. Неверным. Сарацинкам. Пуллана, как назвали бы они ее, полукровка, могущественная, и тем не менее презираемая.

Он незаметно покачал головой. Нет, не презираемая. Только не она. Она знала, кто он такой, и понимала, что это значит, и все-таки не боялась его.

Айдан обратился к ней, взвешивая каждое слово:

— Они заплатят за то, что сделали. Клянусь в этом своим именем.

Ее ответ поразил его. Она коснулась его руки и сказала:

— Нет. Это мое дело. Я не должна втягивать вас в это грязное дело.

— Он был для меня больше, чем родич. Он был сыном моей сестры. Я присутствовал при его рождении.

Многие из стоявших вокруг перекрестились. Маргарет повернулась.

Она не повысила голоса, но толпа тут же поредела. Замок проснулся, стряхнул с себя оцепенение, вызванное ударом, снова становясь крепким хозяйством.

И все это от нескольких негромко сказанных слов. Айдан позволил проводить себя в покои. Он покорно вынес хлопоты слуг и омовение, отличавшееся истинно восточной продолжительностью и роскошью. Одежды, приготовленные для него, были простыми, черными и белыми, и богатыми в своей простоте: арабский шелк и нечто более мягкое и тонкое, чем лен, чудесно прохладное.

— Хлопок, — сказал человек, помогавший Айдану одеться, бородатый сарацин в тюрбане, державшийся с изысканной вежливостью. Он предложил Айдану еды и вина, а потом проводил его на плоскую крышу замка, где пребывала госпожа в обществе единственной погруженной в дрему компаньонки и откуда она твердой рукой правила поместьем Аква Белла.

И собою тоже. На какой-то час она забыла обо всем, кроме смерти.

Но теперь она вспомнила, кто она такая. Она приветствовала Айдана, как владетельная леди должна приветствовать иноземного принца, скрывая горе под маской учтивости.

— Сожалею, что наша встреча омрачена столь горькой утратой, — сказала она мягким голосом, напоминавшим Айдану шелк, скрывающий сталь.

— Герейнт ждал вашего приезда, как мальчишка. Каждое утро он говорил:

«Сегодня. Может быть, он приедет сегодня». И при этом смеялся над тем,

что он, взрослый человек, барон Высшего Света Иерусалимского

Королевства, с таким детским нетерпением ожидает увидеть своего любимого родственника вновь.

— И еще до того, как я достиг ворот вашего замка, вы уже устали от меня.

Она рассмеялась, дивясь сама себе:

— Я и не предполагала, что человек может быть таким образцом всех добродетелей. Величайший из рыцарей Западных стран, благозвучнейший из певцов, прекраснейший и любезнейший из людей, и…

— Леди, остановитесь! Я прошу у вас пощады! — Айдан, как и Маргарет, смеялся сквозь слезы. — Если Герейнт кого-то любил, то любил не зная меры. Я снискал кое-какую славу, и удача благосклонна ко мне, но я всего лишь человек, как и все прочие.

— Не совсем так, — сказала Маргарет, и голос ее вновь звучал мягко и спокойно.

Айдан посмотрел на свои руки. Изящные кисти, слишком тонкие для той силы, которая скрывалась в них, и кожа чересчур белая, гладкая и юная. Он поднял глаза. Маргарет ждала от него истины. Он дал ей эту истину, и она не дрогнула пред нею.

— Мой отец был смертным, — сказал Айдан.

— А ваша мать не была смертной.

— Смертна была ее дочь.

— И сын ее дочери. — В голосе Маргарет не было горечи. — Герейнт гордился своим происхождением, хотя и был обделен талантом к магии. Он был родичем белых чародеев, и кровь его была благородной кровью. И все-таки он говорил, что счастлив быть смертным. Он не был создан для столь великого удела, как чародейство или же бессмертие.

— Мы можем умереть, — сказал Айдан. — Если клинок будет достаточно острым. Если будет пронзено сердце или сломан позвоночник. Нас можно убить.

— Так же легко, как убили его?

Айдан склонил голову.

— Тот, кто убил его, был смертным человеком. — Что-то словно сжимало горло, мешая говорить. Неожиданно Айдан почувствовал холод. — Скажите мне, почему это произошло?

Он не ждал, что она ответит. Ее лицо не выражало ничего.

И с этого круглого плоского лица на него неотрывно смотрели прекрасные глаза. И взгляд их был жестким. Такие взгляды ему доводилось видеть поверх обнаженной стали, и за столом переговоров, и при королевских дворах. В конце концов, это был всего лишь человеческий взгляд. А взгляд самого Айдана не был человеческим.

— Расскажите мне, — повторил он.