Читаем А. Разумовский: Ночной император онлайн бесплатно

Энциклопедический словарь.

Изд. Брокгауза и Ефрона т. LI, СПб., 1895 г.

Разумовский Алексей Григорьевич, граф, (1709–72) — один из русских «случайных людей» XVIII в. Родился в хуторе Лемешах (ныне село Козелецкого уезда, Черниговской губ.), в семье «реестрового» малороссийского казака Григория Розума (розум по-малороссийски — ум; так прозвали Григория за то, что он в пьяном виде любил произносить поговорку: «Що то за голова, що то за розум!»). Несмотря на то что происхождение Разумовского было хорошо известно современникам и потомкам, да и не скрывалось ими самими, появилась фантастическая генеалогия, выводившая их от польского шляхтича Рожинского. Мальчик Разумовский пас общественное стадо, но у него проявилась страсть к учению и пению; он выучился грамоте у дьячка соседнего села Чемер. В 1731 г. через село Чемер проезжал один из придворных, полковник Вишневский, услышал в церкви чудный голос Разумовского и взял с собою в Петербург. Обер-гофмаршал двора императрицы Анны Иоанновны Левенвольд принял Алексея Розума в придворный хор; там его увидела и услышала цесаревна Елизавета Петровна, пленившаяся его голосом и наружностью — он был красавец в полном смысле слова. С этого времени началось его быстрое возвышение; после ссылки любимца цесаревны, Шубина, он занял его место в ее сердце. Потеряв голос, Розум получил должность придворного бандуриста, потом уже под фамилией Разумовский — управляющего одним из имений цесаревны, затем и других ее имений и всего ее небольшого двора. В правление Анны Леопольдовны он был сделан камер-юнкером цесаревны. Это возвышение отразилось и в Лемешах: мать Разумовского завела там корчму и повыдавала замуж своих дочерей. В перевороте, возведшем на престол Елизавету, Разумовский играл очень видную роль и был пожалован в поручики лейб-компании, с генеральским чином. После коронации государыни Разумовский получил звание обер-егермейстера и целый ряд имений в Великороссии и Малороссии. За матерью Разумовского был отправлен в Лемеши особый нарочный, и ее поместили со всем семейством во дворце; но здесь ей чувствовалось не по себе, и она скоро вернулась домой. Сознавая затруднительность своего положения на той высоте, на какую вознес его случай, Разумовский приблизил к себе таких ученых и талантливых людей, как Теплов, Ададуров (адъюнкт[1] академии), Сумароков и Елагин. Сам Разумовский стоял вне политики, но на него опирались такие представители русской партии, как канцлер Бестужев-Рюмин. По-видимому, не без влияния этого последнего состоялся и тайный брак государыни с Разумовским. Об этом браке считает возможным говорить совершенно определенно автор специальной монографии о семействе Разумовских г. Васильчиков. Событие это он приурочивает к осени 1742 г. и к подмосковному селу Перову. Значение Раумовского после этого окончательно упрочилось; на него смотрели как на супруга императрицы, которая во время его болезни обедала в его комнатах, смежных с ее собственными апартаментами. Это исключительное положение он сумел удержать до самой смерти государыни, хотя в последние годы место фаворита занял И. И. Шувалов. При дворе теперь пошла мода на все малороссийское: заведены были бандуристы; в штатах числилась «малороссиянка-воспитательница»: певчие малороссы участвовали не только в церковном хоре, но и в театральном, наряду с итальянцами (Разумовский любил музыку, и ввиду этого была заведена при дворе постоянная итальянская опера). Сам Разумовский и теперь оставался таким, каким был в Лемешах, — простым, добродушным, хитроватым и насмешливым хохлом, любящим свою родину и своих земляков. Императрица Екатерина II в своих мемуарах пишет: «Я не знаю другой семьи, которая была бы так любима всеми». В 1744 г. Разумовский получил достоинство графа Римской империи, причем в патенте было сказано, что Разумовские происходят от Романа Рожинского. Через некоторое время оба брата — Алексей и Кирилл — были пожалованы в графское достоинство Русской империи, а Разумовский сделан фельдмаршалом. Было два вопроса, в которых он всегда решительно и открыто подавал свой голос, не боясь наскучить государыне своими ходатайствами — это просьбы за духовенство и за родную Малороссию.

Императрица Елизавета также полюбила Малороссию, которую захотела осмотреть в 1744 г. и в которой ей оказан был чрезвычайно торжественный и вместе с тем сердечный прием; довольно долгое время она прожила в доме Разумовского, в городе Козельце и познакомилась там со всею роднею бывшего лемешевского пастуха; особенно очаровал ее Киев, и она произнесла громко следующую фразу: «Возлюби меня, Боже, в царствии небесном Твоем, как я люблю народ сей благонравный и незлобивый». Казаки подали через Разумовского прошение о восстановлении гетманства, и оно было милостиво принято государыней. Гетманом стал Кирилл Разумовский. Умирая, Елизавета Петровна взяла с наследника престола обещание, что он не будет обижать Разумовского. С тайным браком императрицы Елизаветы Петровны и Разумовского связана загадочная история якобы детей их, Таракановых. В Европе в 70-х гг. прошлого века явилась искательница приключений, называвшая себя дочерью Елизаветы и Разумовского, султаншей Алиной, владетельницей Азова, княжной Владимирской, принцессой Елизаветой Всероссийской, сестрой Пугачева. Рассказывали о Таракановых, которые приняли монашеское послушание; такова была старица Досифея, на портрете которой имеется надпись: «Принцесса Августа Тараканова, в иноцех Досифея». По другому преданию, были две княжны Таракановы, воспитывавшиеся в Италии; их коварно арестовал граф Орлов и велел утопить, но одну из них спас матрос, и она постриглась в монахини одного из московских монастырей. Аналогичные предания приурочены к различным городам России. Гельбиг говорит, что, по рассказам, у императрицы Елизаветы было 8 детей (Закревские), но он уверен, что у нее был только сын от Разумовского (Закревский) и дочь от Шувалова. По мнению г. Васильчикова, весьма вероятному, басня о Таракановых обязана своим происхождением тому факту, что Разумовский действительно воспитывал за границей (в Швейцарии) своих племянников Дараганов (или, как их иначе называли, Дарагановых), Закревских и Стрешенцова. Иностранцам нетрудно было переделать Дарагановых в Таракановых и создать легенду об их особенном происхождении, тем более что и воспитатель их, Дидель, по-видимому, распространял такую версию. По смерти Елизаветы Разумовский поселился в своем Аничковом дворце. Вступив на престол, Екатерина II отправила к Разумовскому канцлера Воронцова с указом, в котором ему давался титул высочества как законному супругу покойной государыни, Р. вынул из потайного ларца брачные документы, прочитал их канцлеру и тут же бросил в топившийся камин, прибавив: «Я не был ничем более, как верным рабом ее величества, покойной императрицы Елисаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями превыше заслуг моих… Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов». Екатерина II, когда ей Воронцов доложил о происшедшем, заметила: «Мы друг друга понимаем. Тайного брака не существовало, хотя бы и для усыпления боязливой совести. Шепот о сем всегда был для меня неприятен. Почтенный старик предупредил меня, но я ожидала этого от свойственного малороссиянину самоотвержения». По словам его биографа, Разумовский «чуждался гордости, ненавидел коварство и, не имея никакого образования, но одаренный от природы умом основательным, был ласков, снисходителен, приветлив в обращении с младшими, любил предстательствовать за несчастных и пользовался общею любовью».

По широкому шляху от Киева на Чернигов… а может, от Чернигова на Киев?.. летела золоченая коляска шестериком. Цугом. Попарно. Лошади были вороные — звери-лошаки. Ясно, не здешней, казацкой, породы, скорее всего, немецкой. Широкие груди и крутые крупы говорили о том, что они могут бежать хоть день, хоть ночь. Мускулистые ляжки. Не игристые скакуны, которые в полчаса сгорают, — нет, для долгой скачки по пыльному шляху. Впрочем, пыль оставалась далеко позади — так быстро катила коляска. Хотя лучше сказать — карета? Не могла даже пылинка пробиться сквозь двойные стекла, туго обделанные распаренной телячьей кожей.

Двое кучеров в ливрейных камзолах по очереди щелкали бичами и кричали:

— Пади!

— Пади-и!..

Но кому тут было падать? Не першпектива же Невская.

Разве что слуги — слишком опасно болтались на запятках. Их обшитые серебряным галуном камзолы надувало ветром, как паруса. Ноги часто отрывало от приступка — смертный танец на воздусях. Руки закаменело сжимали поручень-держатель.

Коляска пролетела мимо пропыленных, заглохших хуторов. Время работное, хохлацкий люд был в полях. Если и вылезал из хаты на звук колокольцев какой-нибудь вислозадый дед, так все равно ж ничего не видел. Пыльный степной смерч и тот проносится тише. Вихрем ли, бичом ли сбивало соломенные капелюши — поди пойми. А лучше — прокашляйся да не засти дорогу.

— Пади-и… в гроб тебя до могилы!.. — с левого краю кожаного козла.

Еще крик лихой не успеет затихнуть, как с правого:

— Пади-и… в Господа и в дороженьку твою мать!..

Хутора сплошным частоколом проносились. Хохлацкие мазанки пыльным смерчем разваливало на стороны. Где пролетала золоченая карета — там пропыленноё солнце лишь освещало Божий свет. Безлюдство оставалось. Нехристь окаянная. Пустота. Мертвая пустыня.

Странно, что еще сам шлях не уносило!

— Па!..

— …ди!..

Упал с запяток один слуга, вынесло на обочину другого — кому идти? И — как идти? Все равно не догнать лихой шестерик.

Только клик непотребный на обгон по шляху:

— Па!..

— …и-и…и-и!..

Вслед за слугами свалился левый кучер; тем же порядком и правый.

Но карета чего ж?..

Карета продолжала свой смертный бег.

Высшие силы несли ее. Последние силы, Господние.

Единственный пассажир, при всех звездах, крестах, голубых и прочих лентах, сквозь марево золоченого фельдмаршальского мундира потери слуг и кучеров совсем не ощущал. Эко диво! Не такие с его запяток валились. Таковские! А его житейская карета продолжала нестись вперед.

На толстых, воздушных пуховиках тряски не чувствовалось. Подвесные рессоры гасили всякий посторонний толчок. Живи на счастье… самым упокойным сном!

Но шлях-то, шлях?..

Он вдруг потерял безлюдье. Навстречу лениво двигалась пара волов; с какой-то допотопной телегой. И кучера не кричали: «Пади!», и слуги запяточные не поднимали панику. Шестерик и без слуг, и без кучеров летел на крутолобые рога.

«Да что же это такое, Господи?! Я маршал или не маршал? Я граф или не граф?»

Выходило, что нет. В переднем окне лишь мерно ходили крупы его вороных. Беспечно колыхались красные султаны на гривах, волосок к волоску расчесанных на графских конюшнях. Но к чему это парадное великолепие? Сейчас, вот сей же час они взлетят быкам на рога!..

Он попробовал открыть боковое окно и самому крикнуть спасительное: «Пади!» Окно не открывалось. Заросло какой-то многолетней накипью. Сквозь стены, золоченым бархатом обитые, слал свой предостерегающий клич — его не слышали. Может, и голоса не было.

Волы, подгоняемые босоногим, сопливым хохленком, — о десяти каких-то годах, — надвигались своими слюнявыми мордами, подпиленными, но все равно страшными рожищами, а черкесского вида хохленок их пятками в жирные зады и знай покрикивал:

— Цоб цоби!

Вот этот ленивый, как все тут, окрик пробивал кожу и бархат кареты. А маршальское «Пади!» не могло пробиться. Рожища напирали неумолимо. Голая пятка вышибла переднее окно, и хохлацкий, по молодости еще неустоявшийся голос повелел:

— Геть отседова! До моей тележины. В карете, можливо, я сам пиеду.

И он, маршал и граф, мигом перелетел сквозь разбитое окно, поверх воловьих спин, прямиком в телегу. Хоть на солому, и то хорошо.

Думал, ткнутся волы рогами в какой-нибудь забор и остановятся. Но они вопреки всякой природе взяли в галоп. Вот вздыбились и взлягнули ногами. Все выше, все быстрее. «Швыдче!» — пришло ему на ум забытое, детское слово: ни возмутиться, ни удивиться не успел. Волы скакали что твой шестерик! И он, босоногий и беспечный, утирал полой холщовой свитки залепленное потной пылью лицо и сквозь жаркую истому покрикивал: «Цоб цоби!»

А обочь карета неслась, с каким-то раззолоченным генералом. Без кучеров, со страшным криком: «Пади!»

Колесо в колесо катились карета и эта вот волами запряженная телега. Ну, прямо как единое целое. Дивы дивные!

Чтоб смахнуть властной рукой это дивье — перемахнул через обод телеги… и, кажется, опять оказался на алых пуховиках.

— Тишка! Гришка! — последовал грозный приказ кучерам. — Заснули, что ль?!

Может, проснулись Тишка с Гришкой, может, он сам очнулся — вроде ожила карета. С радостным гневом, снова одетый в озолоченный камзол, припал к окну. Да что же это такое?! Карета вскачь неслась по шляху… но скакала обочь, колесо в колесо, и неотвязчивая телега, запряженная всего-то двумя волами. Черкесского вида хлопец, сидя на охапке соломы, бил голыми пятками в тугие зады волов и лениво покрикивал:

— Цобцоби…

А он, опять став маршалом и графом, грозным голосом пробовал взывать:

— Пади-и!..

Но никто не падал ниц. Хотя… стали появляться безликие фигуры, ближе, больше, и облачаться кто в гвардейский Преображенский кафтан, кто в камергерский камзол, кто в поповскую рясу… а кто и в женскую парадную «робу» с непомерно раздутыми шлейфами. Он хотел напомнить, что парадные одежды не для таких вот пыльных шляхов, только вознамерился какую-то знакомую даму… очень, очень знакомую!.. с самым пристойным поклоном пригласить в свою карету — как снова сквозь разбитое стекло перелетел, поверх воловьих рогов, в уже знакомую телегу.

Опять бос? Опять лицо заливает пот, густо замешенный на дорожной черноземной пыли?..