Читаем А дальше только океан онлайн бесплатно

Капитан второго ранга Павлов летел к новому месту службы. Он приник к холодному иллюминатору, старался что-то разглядеть, но под крылом самолета в неясной дымке проступали лишь нескончаемые снега да иногда мелькали тусклые редкие огоньки, настолько редкие, что сама собой рождалась мысль о необжитости, об отдаленности этого края.

«Поди, тоскливо им…» — Павлов опять взглянул на огоньки-одиночки, зябко съежился и, нажав кнопку, резко откинулся в кресле. Ровный, монотонный гул моторов навевал воспоминания, приглашал поразмышлять, представить свое будущее.

Ехал он сменить командира, отслужившего тут положенные годы. Необъятный океан, суровый климат, своеобразный морской театр… Это не страшило. Хотелось вновь себя испытать, узнать, годятся ли здесь опыт и знания, накопленные прежде. А послужить ему довелось на разных флотах, в разных соединениях. И теперь в его памяти сменялись один за другим эпизоды из прошлого.

Последние годы Павлов командовал моряками, готовившими кораблям противолодочное оружие. Там, на Балтике, жизнь заставила его сойти с корабля на берег и заняться совсем новым для него делом. Случилось это после многих лет плавания, после въевшейся в плоть и кровь привычки к корабельной службе. Пришлось переучиваться, многое переосмысливать, чтобы в короткий срок стать оружейником, на которого можно положиться. Было трудно, особенно на первых порах, и лишь потом появились уверенность, удовлетворение. Правда, прибавилось и седины…

Перевод на Тихоокеанский флот вновь отрывал Павлова от того, во что он вложил душу, но это была служебная необходимость, хорошо ему понятная.

Здесь он уже служил: окончил во Владивостоке училище и в благословенную лейтенантскую пору вдоль и поперек поутюжил Тихий океан. Тогда его корабль базировался в Приморье, как-никак на юге, на сорок третьей параллели, которая, если по карте вести пальцем на запад от Владивостока, приводит прямехонько в Черное море, в субтропики. В дальневосточных «субтропиках» Павлов тогда отморозил себе уши, но, как и все, считал, что служит на юге.

Теперь ему доставался Север, но и Север на Дальневосточье понятие относительное: Совгавань, Сахалин — тоже Север, а все, что на карте выше, то уже Крайний Север. Тут счет не по широтам, тут счет по сложностям бытия…

По возрасту Павлову предстояло еще служить и служить, но, наверное, уже только здесь, на Дальнем Востоке. Об этом он думал еще до отъезда. Когда прощались, друзья интересовались его планами на будущее, и Павлов шутливо пропел им в ответ слова известной песни: «…и на Тихом океане свой закончили поход».

Вспомнив однополчан, он тяжело вздохнул. Провожая его в аэропорт, они запрудили вечернюю улицу, удивляя шумом редких прохожих. Напутствия, пожелания, объятия. Хорошо хоть темнота скрыла тогда повлажневшие глаза…

Павлов стал поглядывать на часы. Ленивые стрелки словно цеплялись за цифры, никак не хотели спешить, только золотистая секундная ниточка, неутомимо вздрагивая, крутила свои бесчисленные обороты.

Пассажиры благодушно дремали. В соседнем кресле в неудобной позе, тихо посапывая, спал смуглолицый мужчина. Он часто ворочался с боку на бок, постанывал, а то мило улыбался, как ребенок, получивший пеструю игрушку.

«Что ему видится? Жаркий ялтинский пляж? Тихие зори Псковщины? Белые ночи Ленинграда?.. Это непременно что-то светлое, теплое, близкое. А сам он кто? Возвращающийся из отпуска рыбак? Штурман с торгаша? Геолог? А может, военный?.. Скорее всего, военный: улыбается, а губы властные и на переносице вон какая упрямая складка…»

Пряный запах дорогого табака, исходивший от соседа, почему-то раздражал, мешал Павлову сосредоточиться, вспомнить что-то важное. Казалось, стоит только чуть-чуть напрячь память — и оно всплывет, но подкрадывалась новая табачная волна, и все сразу ускользало, таяло. Сверлил назойливый вопрос: «Что он курит? «Золотое руно»? Нет, пожалуй, что-то покрепче… О черт, не все ли равно!»

Сосед тем временем неожиданно проснулся. Некоторое время осоловело озирался, потом уставился сонными глазами в иллюминатор.

— Подлетаем, — хрипло произнес он, потягиваясь. — Скоро дома будем.

«Дома… — усмехнулся Павлов, всматриваясь в кромешную тьму. — Знать бы только, какой он, этот дом?»

— В наших краях впервые?

— На кораблях заглядывал.

— И зимой? — Сосед поддерживал беседу, разминая онемевшую руку.

— Больше летом.

— Не то! — убежденно проговорил мужчина. — У нас считают не сколько лет прожил, а сколько зим.

— Что так? — Павлов с любопытством взглянул на соседа.

Тот не спешил с ответом. Порывшись, достал начатую пачку сигарет, постучал по ней, снова засунул в карман и только тогда обратился к Павлову:

— Как вы думаете, где больше всего выпадает снега? — Уголки его губ слегка подрагивали.

Павлов улыбнулся: так обычно спрашивает учитель, наперед зная, что поставит ученика в тупик.

— Если не ошибаюсь, больше всего снега выпадает в некоторых местах Индии…

— Верно, в Кашмире, — живо подхватил собеседник, словно обрадовался, что встретил сведущего человека. — А мы, между прочим, на втором месте. Но это далеко не все… — Он снова помедлил и как бы вскользь добавил: — Потрясывает иногда. Знаете, что это такое?

— Наслышан.

— Этого мало. Вот подрожите баллах эдак на пяти, тогда узнаете… У меня в комнате своя шкала: если затрясло в телевизор подъехал к дивану — значит, три балла, если к середине комнаты — все пять будут.

— Хватит, напугаете, — пошутил Павлов. Он и верно не слышал о ходячих телевизорах, определяющих силу землетрясения. — Однако по вашему виду не скажешь, что здесь так страшно.

— То по моему. А вы спросите у моей жены! — Сосед произнес это с неожиданной серьезностью, даже как-то сразу замкнулся.

Установилось молчание. Слышно было, как пели свою бесконечную песню моторы да мерно шуршали вентиляторы, лаская пассажиров прохладой.

Но вот, как всегда внезапно и резко, нарушая дремотную тишину, прозвучал голос стюардессы, которой, судя по веселому блеску ее раскосых глаз, нравилось, должно быть, разом оживлять подуставших, расслабившихся пассажиров:

— …Наш самолет начал заход на посадку. Прошу пристегнуть ремни и не курить!

За стеклами в обрамлении остроносых гребней заснеженных сопок, окрашенных в розовые тона, открылась большая, причудливо изрезанная бухта. Одна ее половина голубела неровными битыми льдинами; другая, свободная ото льда, казалась бездонным темно-синим омутом.

Павлов знал, что на берегу этой бухты расположены точки его будущего хозяйства, и пытался даже разглядеть их, но тщетно. «Притерлись, — одобрил он. — Научились себя не показывать».

Чуть заметный толчок — колеса мягко коснулись бетонной дорожки. На улице пассажиров встретил легкий морозец. Было ясно, свежо.

За решетчатой калиткой аэровокзала высокий румяный капитан-лейтенант пристально всматривался в лица прибывших.

— Товарищ капитан второго ранга, вы — Павлов? — шагнув навстречу, спросил он, и яркий румянец, игравший у него на скулах, проступил еще ярче.

— Да.

— Капитан-лейтенант Винокуров, — представился он, медленно поднимая вытянутую ладонь, а когда до шапки оставалось совсем немного, неуловимым взмахом остановил руку точно у виска, хлестко щелкнув каблуками: так отдают честь вояки, которые очень любят службу. — Поздравляю с прибытием на дальневосточную землю! — произнес капитан-лейтенант традиционное местное приветствие и подхватил из рук Павлова увесистый портфель. — За домом нас ждет машина.

— Спасибо. Далеко ехать?

— После пурги дорога тяжелая. Не успели расчистить, — как бы извиняясь, ответил он.

Совсем рассвело. С сопок повеяло слабым ветерком.

«Погодка — что надо!» Павлов любил приезжать в хорошую погоду, считал это добрым предзнаменованием.

Какое удовольствие после многочасовой, томительной неподвижности в тесном кресле шагать по твердому снежному насту! Когда подошли к притулившемуся к обледенелой ограде, видавшему виды газику, Винокуров спохватился:

— С вами прилетел наш офицер. Городков. За чемоданом побежал. Захватим?

— Разумеется.

От вокзала уже приближался невысокий худощавый человек в нерпичьей шапке с большим, видно, очень тяжелым чемоданом: он тащил его сильно изогнувшись, неловко припадая на ногу. Похоже, это и был Городков.

«Знакомые все лица!» Павлов узнал своего соседа по самолету.

— Извините, товарищ капитан второго ранга, — еле переводя дыхание, заговорил тот, собираясь представиться. — Разрешите…

— Садитесь, — махнув рукой, прервал Павлов. — Мы уже знакомы.

Машина едва плелась за стареньким ЗИЛом, на котором тарахтели пустые бочки. Обогнать грузовик из-за частых встречных машин никак не удавалось, долго пришлось ползти за бочками, отчего в кабине становилось душно. Вскоре пошли крутые повороты. Влево-вправо, вправо-влево…

«Как по старой крымской дороге! — Павлова пробирал ознобистый холодок, докучала нудная зевота. — Не хватает еще расхвораться… — забеспокоился он, но, взглянув на часы, догадался: — На западе-то наступает ночь. Вот и клонит ко сну…»

ЗИЛ неуклюже подпрыгнул, громыхнул бочками и, вильнув вправо, наконец съехал на обочину. Водитель сразу подтянулся, крепче ухватился за баранку, надавил на газ. Веселее замелькали придорожные столбики, в щели стал просачиваться свежий воздух. Сонливость отступила.

— Так вы, значит, вместо Николаенко? — нарушил молчание Городков, встретившись с Павловым взглядом в шоферском зеркале.

— Вместо, вместо… — подтвердил Павлов и, обернувшись к Винокурову, кивнул на Городкова: — Представляете, пугать меня вздумал: снег, землетрясения… Непременно спрошу у его жены, насколько это страшно!

По лицу Городкова пробежала тень. Глаза его потускнели, уголки губ огорченно поползли книзу.

«Не то сказал! — пожалел Павлов, догадываясь, что напоминание о жене затрагивает у Городкова какую-то больную струну. — Наверное, правильно при первой встрече говорят о погоде, о спорте, рыбалке — о том, что в любом случае никого не опечалит».

Дорога серпантином вилась меж крутых сопок, без конца поднималась, опускалась, ныряла в овраги, шарахалась в стороны или робко прижималась к скалам. Казалось, будто газик то и дело возвращается к местам, которые уже проехали. Редкие строения то подступали вплотную к дороге, то уплывали прочь, на спусках они словно кланялись в глубоком приветствии.

Неожиданно выехали на ослепительно белую пустынную равнину, показавшуюся Павлову какой-то случайной. Только приглядевшись, он понял, что дорога пошла вдоль замерзшей бухты.

— Теперь уже скоро, — успокоил Винокуров.

Это «скоро» длилось еще около часа, пока машина наконец не въехала в небольшой поселок. Типичный отдаленный гарнизон! Офицерские дома, клуб, магазин, котельная… Все утопало в снегу. Крыши домов мохнатились вислоухими заячьими шапками. Снизу, вплоть до вторых этажей, пухлое снежное одеяло заботливо укутывало землю, словно сохраняло ее тепло.

«Городков прав насчет снега…» Павлов оторопело глядел на узкие извилистые улицы, пересеченные сугробами.

Когда стали подниматься на сопку, взору открылась неоглядная, захватывающая дух ширь океана. Входные мысы обрывались к воде отвесными, в глубоких трещинах, скалами, а рядом, прямо из зеркальной глади, черными пиками вздымались ввысь каменные глыбы — кекуры.

Ветерок, видать, совсем угомонился. Океан спал. Яркое солнце обливало все вокруг искрящимся светом. Густая синева воды плавню растворялась в дымчатой лазури, незаметно переходила в небо. И только одинокая, парившая на одном и том же месте чайка указывала, где тут верх, а где низ.

Павлов смотрел и не мог насмотреться. Вот здесь и предстояло ему служить.

Винокуров проводил Павлова в предназначенную ему на время квартиру. Ее владелец, свалив вещи в длинной прихожей, уехал за семьей.

— Располагайтесь как дома, товарищ капитан второго ранга. С хозяином договорились… — Голос Винокурова непривычно звонко разносился в пустой комнате. — Вот чайник, сгущенка, вот хлеб. Между прочим, свой. Очень вкусный и прямо из пекарни, — добавил капитан-лейтенант с гордостью. — А если поплотнее, можно в кафе подкрепиться. — Подойдя к балконной двери, он указал на край вывески, видневшейся из-под ледяной горки. — Вон там, на Средней улице.

Кроме холодильника и раскладушки в комнате еще чернело старомодное пианино с подсвечниками и с пожелтевшими, как высохшая лимонная корка, клавишами.

«Совсем неплохо! Даже с музыкой», — утешал себя Павлов. Фальшиво простучав одним пальцем «Собачий вальс», он захлопнул пианино, на что басовые струны отозвались долгим жалобным гулом.

Побриться, умыться, почиститься было минутным делом. Наскоро отведав «фирменного», в меру поджаристого, в самом деле какого-то очень домашнего хлеба, Павлов вышел из дома, взобрался по вырубленным в снегу узким ступеням на улицу, не спеша огляделся и направился к пологой сопке у самого берега, где, по словам Винокурова, и располагалось их хозяйство.

Было воскресенье. Часы показывали десять тридцать. Вроде бы он опять начинал обычный для себя, командира, выходной день, давно привыкнув проводить добрую его половину на службе. В такие дни тоже забот хватало. И что-то самому сделать, и проверить у других, и с кем-то потолковать, особенно с теми, у кого не все ладилось.

Многое узнавалось в те воскресные часы. А главное — настроение людей, оно как барометр: заметил, куда стрелка отклоняется, — все успеешь. Одному напомнишь, другому уверенности прибавишь, третьего предостережешь… А не заметил — пиши пропало. Любил Павлов и тренировки поглядеть, и сам не забывал размяться: в волейбол постукать, поплавать в меру сил, веслами побаловаться. Не пропускал при случае партию в шахматы, кон-другой в «козла». Давно убедился, что выходной день можно провести с толком для службы, если приятное соединишь с полезным…

Дорога плавно взбиралась в сопку, видать, ее тут чистили, но все равно идти было скользко, ноги то и дело разъезжались.

«Отвык на равнинном западе в горку да под горку… Привыкай!»

Над высокими ажурными воротами, преградившими путь, по широкой бело-голубой сетке выпукло золотилось: «Слава Военно-Морскому Флоту!».

В каптерке контрольно-пропускного пункта Павлова встретил бледный, утомленный капитан-лейтенант. С трудом оторвавшись от толстой, изрядно потрепанной книги, часто моргая закрасневшими глазами — нельзя было даже разглядеть их цвета, — он ее очень вразумительно представился и чуть погодя добавил:

— Командир вышел. Скоро будет.

«Не выспался и накурился, — определил Павлов, заметив, что китель у дежурного присыпан пеплом. — Заядлый курильщик, за ночь наглотался, теперь из глаз дым идет!»

На стенах комнаты теснились морские и сухопутные карты, пожелтевшие от времени схемы, диаграммы, таблицы, наверное, нужные и ненужные. На столе валялись линейка, колченогий циркуль и сломанный карандаш. Табачная завеса до краев заполняла помещение. В косом луче света, как-то проскочившем сюда сквозь мутное стекло, вяло плавали густые синюшные клубы.

— А матросы где живут? — спросил поскучневший Павлов.