Читаем 5/4 накануне тишины (СИ) онлайн бесплатно

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Любовь теперь пребывала далеко — над жизнью. Она покоилась в своём беспамятстве, будто в зыбке, зависшей меж небом и землёй,

— реаниматор — Барыбин — не — подпускал — Любовь — к — болевому — порогу — он — готов — был — продлевать — ей — жизнь — бесконечно — посредством — препаратов — перетекающих — в — вену — с — высоты — штатива —

и в круглосуточном сидении Цахилганова возле жены не было толка. Тем более что Барыбин запретил ему разговаривать с Любовью.

— Она только бредит, не воспринимая слов. Перестань отвечать ей, как здоровой. Прекрати спрашивать её, наконец. Ты входишь в систему её бреда и живёшь в нём изо дня в день. А это опасно. Для тебя, Андрей.

— Помилуй! Отчего же опасно?

— От того, что вы существуете в разных измереньях. А ты взвинчен. И не защищён, — хмурился реаниматор, отворачиваясь. — Не прикрыт ни крестом, ни постом, ни медицинским знаньем, да и вообще… В прошлый раз я тебя застал за тем, как ты препирался со своим отраженьем в зеркале. Ну, что, прикажешь мне снять со стены эту стекляшку? Так она в стенку вмурована… Ехал бы ты домой. Целее будешь. Глаза у тебя совсем не хороши. Парниковые какие-то глаза.

— Чушь. Пустое. Я сам знаю, что и когда мне делать, — отвечал Цахилганов в раздражении. — Мне теперь в тебе тоже почти всё не нравится. Особенно то, что разговариваешь ты со мной в последнее время, будто сквозь медицинскую вату. Важничаешь, как начальник над жизнью и смертью. А самому одного надо… Тебе бы только прогнать меня от жены.

— Вот, морока! Что ни бабник, то ревнивец… Ладно. В конце концов, всё бывает попущено — для чего-то, и вот этого нам с тобой, уж точно, не понять. Но я тебя предупредил! А там справляйся с собой, как знаешь.

И Цахилганов оставался, неудобно ночуя здесь же —

на узкой клеёнчатой кушетке, под зеркалом.

Брал за стеной, у рыхлой кастелянши, одеяло, а утром скатывал его нетерпеливо, кое-как,

и относил,

прижимая к себе,

будто надоевшего разбрыкавшегося ребёнка.

Обречённый на безделье, он, и в самом деле, перестал воспринимать границы зеркала всерьёз. И временами встречался с собою, словно с посторонним. Да, будто бы выходил на шаг из самого себя,

как из захламлённой комнаты,

— где — уже — не — закрывалась — разболтавшаяся — дверь — раскачиваемая — сквозняком — бесприютным — бесконечным —

а потом наблюдал за собой,

как за кем-то враждебным ему,

в упор.

Разные люди в белом, появляющиеся в палате ненадолго, тихонько говорили меж собой о девяти небывалых вспышках на Солнце, помрачающих сознание, меняющих будто бы самоощущение людей до катастрофических крайних пределов. Со страхом все советовали всем остерегаться физических и нервных перенапряжений, и даже объясняли, как. Но Цахилганов сначала запоминал всё,

а потом всё забывал,

отвлечённый новым, двойным, зрением.

Второе непривычно устремлялось на него из мира,

хотя и было его собственным — тоже.

Но обескураживало не это. А вот что: с каждым днём он, Homo novus совершенный, нравился себе

всё меньше…

В холодном свете весеннего дня и в убогости больничной обстановки был он всё же, однако, представителен и недурён собой. Ну, разве побледнел немного от бессонницы и сутулился временами,

— нынче — Любовь — не — просила — отогнать — от — её — постели — птицу — и — казалось — крепко — спала — не — мешая — ему — думать.

Цахилганов коротко прижимал пальцами мешки под глазами, резко отпускал их, — они проступали снова, — и против воли вынужден был теперь видеть все эти свои краткие действия по наведению порядка на лице.

— Будто что-то в глаз попало, — пробормотал он, усиленно моргая. — Ресница, что ли?

— Да нет там никакой ресницы, — небрежно успокоил его он же сам, вглядевшийся в себя с недалёкого расстоянья. — Нормальный чистый старческий глаз.

Цахилганов усмехнулся быстро и понимающе. Ложь — про старческий глаз — была злонамеренной. Кажется, тому, Внешнему Цахилганову, одного теперь хотелось — бросить себя совсем, как опостылевшее неприбранное помещенье, и уйти, не оглядываясь.

Куда?

Да в никуда, конечно. Где просторней всего,

— где — свободно — от — самого — себя — в — общем.

Позёвывая, Цахилганов поразмышлял немного — и пожал плечами: если я — часть мира, то что есть раздвоенное я? Не значит ли это, что часть мира — раздвоилась? И дело тогда, значит, вовсе не в Цахилганове, а в частичном раздвоении мира как такового.

Но неприятно вспомнились ему

бледные летние рыбы.

Этим летом в спокойной степной Нуре появились бледные, крупные медлительные рыбы.

— Спи, Люба. Спи…

Они плавали мирно в прозрачной воде, у тёплого берега, совсем как обычные. Только телесная ткань у самых хвостов была голой, без чешуи, и отставшей от костей. Она вилась в воде отдельными, распавшимися, волокнами, и видеть это рыбакам было страшно и омерзительно. Все они выдёргивали поскорее свои крючки из воды,

на которых извивались розовые черви

бесполезными перевёрнутыми знаками вопроса…

Что ж, если мир есть отраженье человеческой души — да, повреждённой, распадающейся заживо, человеческой души, то должен, конечно, распадаться — расслаиваться, рассыпаться — и он,

— а — если — душа — есть — только — отраженье — рассыпающегося — на — части — умирающего — угасающего — разрушающегося — мира — то — бесполезно — бесполезно — лечить — самого — себя — разговорами — с — собою — же — самим.

А ведь всё поначалу внушало лишь безграничные надежды на безграничный взлёт!

— Спи, Люба. Тебе не надо знать, как ломается и рушится всё вокруг… Боюсь, что душа и мир — это всё-таки зеркала, которые отражают друг друга. Больно миру — больно душе. Я не знал этого раньше. Но я разберусь во всём сам. Я соберусь, Люба. Уж восстановлюсь как-нибудь. И всё вокруг меня тогда восстановится в правильном виде.

Я разберусь — и соберусь сам, Люба. Скоро, скоро.

А ты будь спокойна. Спи…

Когда видимо стало распадаться на части живое тело Державы, казавшееся могучим, давно, впрочем, подтачиваемое и выедаемое изнутри такими, как Цахилганов,

да, растленными детьми преданных коммунистов,

и когда помчалось время тёмного беззаконья, дробя и умерщвляя всё вокруг, он не приметил начавшегося разрушенья — и саморазрушенья тем более.

— Всё отражается во всём, Люба. Увы…

Да, да, да: Цахилганов, воспрявший для безнаказанной деятельности — для самого широкого самоугожденья, то есть! — ликовал и буйствовал в те годы, поскольку исчезло нравственное сопротивленье среды. Он вошёл в эти весёлые, отчаянные ритмы наступившего беззаконья, как входят в рок-н-ролл, зазвучавший вдруг на танцевальной площадке после бесконечной череды чинных, принудительных вальсов. Вошёл –

— мгновенно — ловко — играючи —

и помог высокопоставленному Соловейчику преобразить обессилевший городской транспорт, растерявший свои изношенные гайки по дорогам, уже давно приводившимся в порядок лишь на финансовых документах. Афёра удалась,

— мгновенно — бесшабашно — играючи —

и по улицам Карагана поползли странные автобусы, отслужившие свой срок в Германии. Пёстрые как попугаи, купленные за копейки, но оформленные Гошей Соловейчиком за весьма многие рубли, они утяжелили их карманы так,

— мгновенно — обманно — играючи —

что Цахилганов сразу обзавёлся собственным, полуиностранным, предприятием в Москве и, конечно, безбрежной квартирой

— с — поднебесными — потолками — в — гипсовых — туберозах — бело-кремовых — сахарно-выпуклых —

с тремя самыми дорогими и разностильными, невпопад, гарнитурами,

а потом уж прислугой, охраной и бивнями мамонта,

скупленными у северных косматых, но пугливых, бродяг в изобилии –

они — мало — отличимые — от — неандертальцев — притаскивали — древние — кости — на — плечах — трусцой — пробегая — по — бульварам — столицы — и — сваливали — на — пол — с большим — облегчением — чтобы — сразу — схватить — деньги — и — раствориться — во — тьме — перестроечной — тревожной — ночи — бесследно.

Гигантские кости лежали на паркете там и сям, будто поваленные ошкуренные коряги.

Может, Цахилганов откроет производство дорогих шахмат? Или изысканных будуарных шкатулок? Или телефонных аппаратов с золотой инкрустацией? Или?..

Нет. Наёмные мастера

будут вытачивать из этих бивней

— день — и — ночь — ночь — и — день —

костяных радостных молодых слонят, сидящих в уютных клетках, за решёткой. За решёткой!

И слоников подросших — буйных, попирающих и ломающих костяные клетки неволи.

И слонов величественных, матёрых, вырвавшихся из заточенья — но обессилевших оттого,

и коленопреклонённо погибающих в холоде и голоде на развалинах своих тюрем-жилищ…

День и ночь — ночь и день наёмники, сгорбившись от старательности, будут вытачивать из мёртвой кости живую судьбу караганского доброго вольнолюбивого слона Батыра! Ведь Цахилганов любил его —

не меньше,

чем своё плутоватое детство…

Он воскресит могучего Батыра!

В миниатюре.

Заботясь об антураже, в одной из боковых комнат для челяди Цахилганов сразу же поселил благообразного продрогшего литератора, назвавшегося Поленовым,

но, словно бы по рассеянности,

так и не открывшего имени.

— Ставь свой сидор. Живи, пиши! Теперь для вашего брата наступила полная свобода!

— Да уж куда полнее, — переминался тот в фетровых стоптанных ботах, соглашаясь с благодетелем и стряхивая иней с макушки.

Свобода — к — тому — времени — уже — освободила — литератора — от — жилья — от — шапки — и — от — средств — к — существованью — а — Цахилганов — освободил — его — в — крещенские — морозы — посредством — взятки — от — милиционера — требовавшего — регистрации — посреди — бульвара.

— Встречаться будем в этой гостиной, — с удовольствием пояснял Цахилганов: надо же с кем-то вести возвышенные беседы за вечерним долгим чаем. — У меня старинный сервиз давно без дела стоит… Тут — подлинный Павел Кузнецов, на стенке. А этого Ци Бай-ши я выкину: подделка… Кстати, туалета у меня два. Оба близко. Очень удобно. Не придётся делать долгих пауз в наших неизбежных будущих спорах… Закажем ужин на двоих. Как тебе персидская кухня?

— Мне… можно хлебца. С луковкой, — краснел литератор, отворачиваясь. — И соли. Щепоть бы.

— Скажи, а почему у вас, у сочинителей, герой нашего времени непременно беден, соплив, кривобок, обижен всеми и пьян, как свинья? Отчего он не таков, как я? Не смел, не удачлив, не весел?.. Вот сядем как-нибудь — и обсудим! Как, бишь, тебя зовут-то, горемыка?..

Но под московской тахтой Цахилганова появилась огромная жестяная банка из-под сельди, полная необработанных, тусклых и шершавых, изумрудов, залитых водой: ему казалось, что, отмокнув как следует, они вот-вот заблестят, засверкают. И первым делом, проснувшись, Цахилганов свешивал руку,

он проверял наощупь, не долить ли ещё,

а потом нетерпеливо колупал каменную коросту ногтем — и уезжал, матерясь.

Он не вспомнил о литераторе ни разу.

О, благодаря Соловейчику, не оставшемуся в накладе, Цахилганов заполучил, в то самое время, кучу зелени — на приватизации и перепродаже двух обогатительных участков и одного угольного разреза в Карагане, но что об этом толковать.

Так ли уж важно, из чего складывается благополучие,

— получение — блага — то — есть — а — вовсе — не — зарабатыванье.

— Спи, Любочка. Бедная моя… Тебе не больно? Спи.

Да, никогда ещё на просторах России не было — и не будет никогда — столь соответствующих Цахилганову времён, как последние!

Так размышлял, помнится, он, глядя в лепнину московского потолка,

— будто — в — раскинувшийся — над — ним — безбрежный — именинный — торт — перевёрнутый — и — готовый — ронять — кремовые — туберозы — в — рот — как — только — откроешь — его — пошире.

Перевозбуждённый все эти годы, Цахилганов казался себе похожим на пьяного подростка, которому ставили множество пятёрок, освободив при этом от уроков.

Жить во всю ширь — разве не славно? И преизбыточны возможности! Неподсудны действия! И трубят повсюду рога самообогащения!..

Рога изобилия?

Рога — из — обилия — вырастающие?..

Так или иначе,

— рога — рога — рога — торжествуют — всюду — рога — и — копыта —

а дух мелкого местечкового мошенника, долго томившийся в двух адских зачитанных книжках, выскочил наружу, и, победив социализм,

«Я могу загипнотизировать эту страну…»,

вспарывал теперь недра России, будто подушки стульев, и царил, и грабил, множа себе подобных, и сбывал награбленное за границей, перелетая туда и сюда уже беспрепятственно, — дух infernalis. Он устроил России всем погромам погром!