Читаем 36 и 6 онлайн бесплатно

Опять это мокрое чувство — ощущение дождя. Сегодня лишь слегка моросит, оттого и тоска на сердце неуёмная. Конечно, я ещё не сдался. Ещё пытаюсь с собой бороться: «Ну, что ты, Андрей, в самом деле? Температура в норме — 36 и 6. На улице весна…» В этом году она особенно удалась — одуряющая, ошалелая. Все немножко сошли с ума. Глаза безумные, молодые. Их так и распирает от счастья, от радости юности. Наверное, только я, моральный урод, способен ещё на тоску. Мне всё видится огромная, чернеющая дыра, бесконечная, бездонная. Это та самая пустота — пространство моей жизни. Всё бегаешь куда-то, пытаешься от неё укрыться или хотя бы заполнить… Увы!

Самое страшное начинается ночью. Небо уже потемнело. Уже растворилась в забытьи сиреневая полоска горизонта. Света нет больше, и даже не верится, что когда-нибудь он ещё будет. Лишь фонари, жёлтые, призрачные. Я не зажигаю лампу, боюсь её лживой желтизны, её искусственных лучей. С некоторых пор во мне поселилась уверенность, что всё неестественное, ненастоящее неминуемо ведёт меня к гибели. Сижу в темноте. Иногда зажигаю свечи. Они не утешают, ни о чём не спрашивают. Только капают воском, горят, трепещут от сквозняка, расплываются на заре и уносят в никуда мою ночную печаль, хоронят её в своём последнем вздохе. Если же свечей нет, я остаюсь наедине с самим собой. И это действительно страшно. Веки всё тяжелеют, и нет уже сил пялиться во мрак… Но стоит хоть на секунду прикрыть глаза — как начинаются мои кошмары. В ушах будто разрываются снаряды. Меня ранит осколком, и я захлёбываюсь собственной кровью и рвотой, подступившей к горлу от ужаса. Жгучая, нестерпимая боль в руке. Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что это невозможно — меня разорвало на куски. Мелко-мелко двигаю ресницами. Прихожу в себя. Новый кошмар. Теперь уже наяву. Сосед сверху опять напился и устроил над моей больной головой танцы до утра. Я сперва его ненавижу до посинения, а потом прощаю, ведь ещё полгода назад ночь и для меня была таинственным праздником. Тогда у меня была Вика… Она и теперь, конечно, есть. Только уже не со мной. Впрочем, я всё ещё в это не верю. Порой иду вечером домой, вглядываюсь в лица встречных девушек. Кажется, вот-вот появится она… Иногда ловлю у другой её улыбку или взгляд, невесомый взмах маленькой ладошки… Ещё бывает, начинаю представлять себе всякую ерунду. Например, проходят годы. Я становлюсь всемирно известной кинозвездой (я и сейчас довольно успешно снимаюсь, так что мечты мои не такие уж беспочвенные), меня показывают по телевиденью, я открываю свою студию, за мной табунами бегают тысячи поклонниц… Но я неприступен. Ходят всякие слухи. Конечно, не особенно приятные. Я не обращаю на них внимания. И вот однажды, совсем случайно, встречаю её снова… Она краснеет, плачет, не находит слов. Тут, если бы женщиной был я, а мужчиной — она, я бы не преминул сказать, что у меня есть сын от нашей любви. Даже если это было бы неправдой, всё равно сказал бы — уж очень эффектно. Слава Богу, мужчина всё-таки я, не она. Это избавляет меня от излишней банальности. Потом я великодушно прощаю её (я уже давно всё простил), она снова моя… И этот её поцелуй, от которого кружится голова… Убийственная пошлятина!

Но только ею я ещё жив. Всё время, каждую секунду, даже во сне, даже на работе, я думаю о Вике. А должен думать о другой… Только не думается. Сестра, она у нас будущий доктор, говорит — это самозащита. Если бы человек думал о тех, перед кем виноват (а я, судя по всему, очень виноват), то непременно наложил бы на себя руки или сошёл бы с ума. Раскаянье — глупая вещь. Ведь сколько бы я не изводил себя, я уже ничего не сделаю, чтобы что-то поправить. Не женюсь же я в самом деле на этой девочке? Нет! Так что же кусать локти? Так рассуждает моя сестра. Страшно умна и на редкость логична. Вечером работает в центре помощи подросткам. Отговаривает их кончать с собой. Как-то я тоже позвонил туда:

— Добрый вечер! Меня зовут Лиза!

— Мне очень плохо, Лиза. И я не знаю, что делать.

— Как тебя зовут? — по-деловому спросила Лиза. Я даже будто увидел, как она пишет в какой-нибудь учётной книге. Номер звонка. Мелко, чётко. Графа — Ф.И.О. Она вся в нетерпении. Постукивает по столу ручкой: когда же он ответит? Подавляет зевок. Как всё это скучно! Кому-то вновь хочется напиться и излить душу. Выхода нет — придётся посочувствовать. Хотя до чего же противно! А главное опасно — чёрт его знает, не возненавидит ли позвонивший её за свою слабость? Хорошо бы выйти на улицу, пройтись по магазинам…

Однажды взяла меня с собой на дежурство. Вы бы её видели! Аж светилась от гордости. Как же! Будущий психоаналитик! Зигмунд Фрейд в юбке! Я тоже решил сделать свой вклад в благотворительность: выдавал градусники. Никогда не забуду этот день. Центр называется «Ювента». Туда едут подростки со всего города. Вообщем-то психоанализ никому из них не нужен. Они едут к венерологам, гинекологам, пытаются избавиться от наркотической зависимости. Лиза дежурила на втором этаже. Там девочкам от двенадцати до шестнадцати лет делают операции — аборт. Я должен был в этом участвовать: записывать температуру, давление, приносить еду… Лиза говорила им что-то. Одни ухмылялись, другие испуганно смотрели ей в глаза, ничего не понимая. Там мне впервые, наверное, стало по-настоящему жутко. Одна за другой, они проходили мимо меня. Обкусанные, плохо накрашенные ногти, дешёвая помада, обсыпавшаяся тушь… Дети, совсем ещё дети.

— Да знаю я всё! — раздражённо отмахивалась от меня одна. — Я уже второй раз! — эти слова прозвучали гордо, до дикости. Девчонка сама испугалась, до того я изменился в лице.

— Сходи в туалет. Одень сорочку. Трусы сними. Положи под подушку. Туда же — прокладку. Тампоны нельзя, — я сменил тон. Здесь жалость, испуг не уместны. Здесь нужно быть безразличным, деловым, решительным. Поэтому я больше не ходил с Лизой. Особенно поразили меня эти девчонки после… Их привозили на носилках с колёсиками. Сваливали на кровать. И тут все становились разными. Наркоз, словно растворял их безликий нагловатый страх. Кому-то, совсем бледному, обескровленному, ставили капельницу. Кто-то в иступлении орал на всю больницу:

— Нянька! Кто-нибудь! Меня сейчас вырвет!

Все вертелись около девочки с кровотечением и лишь раздражённо отмахивались:

— Только попробуй, дрянь! Сама будешь убирать.

Девчонка с длинными, тяжёлыми волосами никак не могла прийти в себя от наркоза, неверным голосом шептала стихи: «Убили! Зарезали! Мечусь, оря! От страшной картины свихнулся разум!» Я не выдержал. Сел рядом с ней. Взял за худенькую ручку, испачканную синей печатью — такие штампы ставят на куриных трупиках, которые продаются в универсамах, и на маленьких дурочках, которые идут в «Ювенту».

— Уже всё? — она облизывала пересохшие губы, всматривалась в, должно быть, расплывавшееся у неё перед глазами лицо незнакомого, чужого человека — в моё лицо.

— Да, — я погладил жуткий, синий отпечаток.

— Так быстро? — она удивилась. Отвела взгляд, снова обернулась ко мне. — Ведь я не умерла, правда? Позвоните Диме, скажите, что я не умерла! Пожалуйста!

— Обязательно! Какой телефон? — но она уже вновь провалилась в свой наркотический сон. Ещё час. Долгий час из стонов, пьяных криков, непонимающих взглядов. Потом я разнёс обед. Некоторые уже красились, щёлкали семечки. Меня затошнило. Я бросился вниз. На первом этаже те же девчонки, напуганные, встревоженные, вымученно взрослые. Некоторые пришли с парнями. Я видел, как передавали друг другу чужие паспорта, свидетельства о рождении. Они боялись идти со своими документами. А аборт разрешалось делать вообще только при наличии собственного паспорта. Иначе — необходима справка от родителей. Вот здесь начиналась настоящая трагедия: они плакали, врали, неумело совали деньги, шли в другие, частные клиники, где порой их уродовали так, что боязнь забеременеть никого уже больше не тревожила.

Очередь образовалась у кабинета, где делали УЗИ — ультразвуковое излучение. Оттуда выбегали пулей — в туалет. Там долго курили: одни рыдали, другие смеялись. Лишь одна девочка вышла, не спеша, радостно улыбаясь. Она сначала подплыла к скамейке, где её дожидался молоденький парнишка. Они с минуту долго смотрели друг на друга. Он вопросительно, беспокойно. Она — сияя от счастья. По его лицу постепенно тоже разлилась улыбка, медленно, осознанно.

— У нас будет ребёнок, Лёша, — тихо, совсем тихо сказала она.

— Я люблю тебя! — он, наконец, встал, обнял её крепко-крепко… Мне стало лучше. Тошнота отступила. Я подумал, что они обязательно поженятся, даже если им нет и восемнадцати. Этот ребёнок несомненно родится. Даже если это глупо, неправильно, опрометчиво. Я знал это, и от этого был счастлив. Захотелось к Вике. Я побежал в гардероб, оделся, вылетел на улицу и только там вспомнил, что её уже нет… вернее как бы нет, то есть она есть, но не со мной. На лавке сидел зарёванный пацан с бутылкой пива. Слёзы так и лились по его мордашке, сгущаясь на складке под носом.

— Ты чего ревёшь? — мне уже было некуда спешить.

— Там… — он всхлипнул, кивнул на «Ювенту».

— Что — «там»?

— Там Ленку режут. Суки!

— Полегче! Ты чего это? — я опешил.

— Аборт ей делают. Козлы! — он продолжал реветь. — У неё ж здоровье ни к чёрту! Помрёт ведь!

— Ты не Дима, случайно? — почему-то вырвалось у меня.

— А что? — он резко повернулся ко мне.

— Она жива. Всё в порядке. Просила тебе позвонить, а ты вот здесь.

— Да как же я её оставлю? — он возмутился.

— Любишь, значит?

— Тебе то что? Тоже доктор небось?

— Нет. Скорее наоборот, — честно сказал я. — Если любишь, зачем сюда привёл?

— Нельзя иначе, — он опустил глаза. — Денег нет. Еще год в школе трубить. Но это всё ерунда, конечно. Ей операцию на почки делали, когда она уже… ну, залетела вообщем. Нельзя.

— Чего ж вы не предохранялись?

— Да она что-то там вроде принимала — толку-то? А презерватив… Сам подумай, какая же тут романтика? И потом Ленка… Она такая… Я не могу с ней «так».

— Ну, ты, романтик, даёшь! «Так» не можешь, а кромсать — это пожалуйста!

— Да иди ты!

— Да я то пойду, это ты останешься, — я не обижался. Я вспоминал, что девчонкам наверху говорила Лиза. Она уверенно, по-феминитски пылко, доказывала, что их, девчонок, используют, что они кроме до боли смешного подросткового секса ничего от них, виновников беременности, не видят. Им даже цветы не дарят. Что если бы их любили, то берегли бы. Что сами они себя не любят, а так нельзя. Иначе — сифилис, СПИД. Что и удовольствие они не получают, потому что не могут девочки их возраста испытывать оргазм. Девчонки молчали, не спускали с неё глаз, а с их лиц не сходило бесконечное изумление. Я, сидя на лавке рядом с безутешным пареньком, вдруг подумал, что Лиза говорила не то, не так.

— Ладно, Дима. Счастливо тебе. Ты подумай на досуге о том, что я тут тебе сказал. Я ведь не со зла. От чистого сердца… Береги Ленку. Она молодец. Стихи под наркозом декламирует, держится. Так что и ты не плачь. Ей сейчас нужна твоя сила, забота…

Поймал его удивлённый взгляд. Он ещё не понял, но уже всё прочувствовал, уже был на пути к пониманию. Я пошёл домой, пребывая в самонадеянной радостной уверенности, что сделал в этот день больше, чем Лиза. Хотя она всё-таки работает по специальности… Как знать? Может права она, не я. Однако я решил не заниматься благотворительностью. Я испугался. Испугался привыкнуть к боли, к дикости. Испугался, что тоже стану говорить то, что говорит своим пациентам Лиза, что поверю в это и буду безразлично выдавать градусники всем, кто подойдёт, не заглядывая в чужие бесцветные глаза. Температура в норме? Отлично! Всё остальное не важно…

Вику я встретил на танцах. Забрёл как-то в ночной клуб. Подобные заведения вошли в моду, и мне захотелось узнать, что же это такое. В одиннадцать вечера всё ещё было довольно чинно. На сцене топотались несколько девчонок, наверное, ещё школьниц. За столиками сидели немолодые мужчины с разодетыми спутницами. Некоторые смотрели в газеты, другие — в тарелки. Большинство силилось изобразить веселье. Но от души радовались только девчонки на сцене. Этакий бал Наташи Ростовой! Потом появились танцоры. Музыка стала громче, публика уже порядочно захмелела. Всё завертелось, закружилось… Плохонький стриптиз, вызывающий в моём сердце щемящую жалость. Временами повизгивающий, прыгающий, потеющий клубок танцующих. Бессмысленные, пустые, ничего не выражающие глаза. Запудренные прыщи. Капли пота, пробивающиеся сквозь слои косметики. Одуряющее облако запахов: смертельная смесь всевозможных духов и всё того же пота. Не знаю как, но я оказался в центре. Мне казалось, я в аду. Вспышки. Шум в ушах. Красный свет… Вдруг всё затихло. Зазвучала медленная, витиеватая мелодия, а я нос к носу столкнулся с Викой. Она молча положила мне на плечи свои волшебно лёгкие руки, и мы стали танцевать. Она не красавица. Наверное, нет. Крашенные белые волосы. Мёртвые, как говорит Лиза. Чересчур светлые глаза. Немного полновата. Пористая кожа. Но я вообщем-то этого не замечал. Уже потом меня просветила Лиза. Я видел принцессу с нежно-голубыми глазами и одурманивающей улыбкой. Она была старше меня. Мне двадцать три, ей — двадцать семь. Может, у меня какой-нибудь комплекс? Но эта разница абсолютно не волновала меня. Через месяц мы сняли квартиру. Я был на седьмом небе. Меня будто несло куда-то. Всё успевал, всех понимал, для каждого находил время и оправдание. Сейчас остаётся только вздыхать о том, каким чудным парнем я прослыл в её объятиях. Вика… Она была принцессой. Если ночью мне хотелось поцеловать её, и я не мог удержаться, она не сердилась. Ни капельки! Я легко касался её нежных, хорошо пахнущих губ, и случалось чудо! Трепетали ресницы, длинные, густые. Губы вздрагивали, вытягивались в улыбку. Взмах — и глаза открылись, засияли. Она крепко прижимала мою голову к груди, и я слышал, как бьётся её сердце — уверенно, счастливо.