Читаем 15 000 душ онлайн бесплатно

Он приехал в гостиницу под вечер. Да, вот так просто начинается наша история. Подъехал он на машине, которую нельзя было назвать ни большой, ни маленькой, ни шикарной, ни скромной; автомобиль для среднего класса, как говорится.

Он вышел из машины.

Отель располагался напротив торгового центра, с которым он сосуществовал по принципу симбиоза: кто хотел что-то продать в торговом центре, снимал номер в отеле, как это заведено. Вокруг торгового центра и отеля тянулись обширные автостоянки, одновременно соединяющие и разделяющие эти строения, словно черные, поблескивающие морские воды. Кубическое здание отеля походило на придаток торгового центра, который был выше на несколько этажей и простирался громадой ввысь и вширь. На крыше развевались установленные в ряд флаги с надписями, которые было уже не разобрать.

Вечер! С шоссе неподалеку доносился шелест шин. Чахлые деревья по обочинам тянулись ветвями ввысь. За ними угадывалось открытое поле, над которым в темнеющем небе уже зажглись звезды.

«Вот мой чемодан», сказал мужчина, обращаясь к портье, который неторопливо вышел ему навстречу из дверей отеля. Себе он оставил только черный портфель, в котором, видимо, лежало что-то ценное, судя по тому, как бережно он прижимал его к груди.

Теперь надо бы описать внешность нашего персонажа; это не так-то просто. В нем не было ничего такого, что обычно бросается в глаза: ни бороды, ни очков, ни родинки, ни родимого пятна, ни каиновой печати; ни кабаньих клыков, ни угрей, ни обезьяньего лба. И все же в своем светлом плаще, темно-серых штанах и черных ботинках он не казался совсем заурядным. Портье, парень молодой, даже пригляделся к нему, когда получал свои чаевые.

В общем, к нашему персонажу нужно присмотреться пристальнее, придется немного напрячься, если мы хотим получить о нем верное представление: вот он, расправив плечи и уже перекинув плащ через руку, пожалуй, немного нетерпеливо дожидается регистратора у пустой стойки. Портье тоже куда-то подевался со своими чаевыми. Человек стоит перед нами совсем один.

На вид ему лет сорок или чуть больше, он среднего роста, худощавый, несколько полноватый в бедрах; голова соразмерна телу, довольно красивой округлой формы, лоб не слишком высокий, щеки гладкие, но возле рта уже немного дряблые, хотя, возможно, мы разглядываем его слишком придирчиво. Рот маленький и волевой; в глазах, устремленных на полки с ключами за стойкой регистратора, сейчас нет блеска, — но, как знать, быть может, при случае они способны сверкать, гореть или лучиться, — темные волосы зачесаны назад, несколько тонких прядей, похожих на перья, свисают на ворот рубахи. Не то чтобы эта единственная экстравагантная деталь сама по себе придавала ему эксцентричный или вызывающий вид, но, если мы не ошибаемся, сделано это было именно с таким расчетом. — Быть может, мы преувеличиваем и придираемся к этому человеку, который в целом выглядел как образцовый коммивояжер.

А теперь несколько слов о холле отеля: отделка самая обычная — каменный пол с красными и зелеными узорами; кожаная обивка — кожа, конечно, искусственная; торшеры, отбрасывающие свет на потолок. В центре стояла четырехугольная колонна. Если бы не ковры, помещение могло бы показаться холодным и неуютным. Телевизор в углу выключен.

Тут из-за полок с ключами вышла женщина, зевнула, поправила рукой выбившиеся на лоб волосы и, поздоровавшись с мужчиной без особых церемоний, подпихнула ему бланк и карандаш, прикрепленный к закрученной спиралью проволоке. Наш персонаж все равно ей улыбнулся, после чего склонился над бланком и начал писать.

Графы, которые ему полагалось заполнить, были отмечены звездочками.

Фамилия его была Клокман, имя написано неразборчиво. — С именами романных героев всегда морока. Почему его зовут именно так, гадает читатель. — Мы называем его так только потому, что его и впрямь так зовут.

Если уж быть совсем точным, то, по правде говоря, звали его Клоккманн, с двумя «к» и «н». Но вторую «к» он однажды удалил с помощью быстрой и почти безболезненной операции, чтобы фамилия звучала более гладко. А «н», которая все еще волочилась в конце, вскоре сама куда-то задевалась.

Каждый раз, когда Клокман писал свою фамилию, на лице у него мелькала какая-то улыбочка.

Он взглянул на наручные часы.

Опишем вкратце регистраторшу: ей было лет тридцать пять, у нее были сухие волосы, тощая шея, плоская грудь и глаза как черные пуговицы. И вот еще что — видимо, она ненароком переборщила с помадой, потому что ее нарисованные губы были больше, толще и соблазнительнее, чем настоящие.

Портье — он объявился снова — двинулся с чемоданом в руке впереди Клокмана. Парень он был смуглый, проворный, только сутулился. На локтях рукава его черной куртки лоснились. Или, может, лоснились черные рукава его куртки? Пятно света проплыло по экрану телевизора. Перед лифтом с потолка свисала неоновая лампа в форме кольца.

Где там этот лифт? — Клокман расхаживал по холлу. Мимоходом он заглянул в просвет между двумя дверными створками. За этой двухстворчатой дверью располагался ресторан. Лишь одна пара сидела там за столиком с горящей розовой лампой. У мужчины еще торчал изо рта непрожеванный кусок пищи — квашеная капуста с колечками лука. Он ел, согнувшись над тарелкой. У женщины были нож и вилка в руках и целая копна волос на голове.

Пока они летели вверх на лифте, портье тихо напевал какую-то песню. Его черные брови взмыли вверх. — Ага! А над губой-то у него усики. — Это и впрямь был полет, казалось, снизу в тело впивается нож и рассекает его пополам.

Очутившись в номере, Клокман раскрыл чемодан и вынул из него офисную папку. Внутри чемодана еще было немного одежды вместе с туалетными принадлежностями и всякими мелочами. Сверху в папке лежал листок, на котором были в столбик записаны телефонные номера и адреса. Клокман набрал один из номеров на телефоне и, как только его соединили, поставил напротив номера точку.

Теперь он был свежевыбрит, он пользовался электробритвой, и сменил рубашку. В общем, прихорошился на скорую руку, как он сам это называл. Он всегда так готовился к деловым встречам, поскольку заметил, что чрезмерное внимание к своему внешнему виду может быть истолковано другими как признак неуверенности в себе. Немного освежиться — это да! Из вежливости и, конечно, ради себя самого.

Рукава новенькой рубашки шуршали.

В ванной, где уже было темно, Клокман еще раз провел рукой по щекам. Он осклабился, ухватил себя за подбородок и натянул кожу. Тут он заметил один досадный пустяк: корочку на коже. Он снова зажег свет и тщательно втер в это пятнышко крем. Теперь он был доволен: отлично! Эластично? — Он еще раз ободряюще посмотрел на себя в зеркало.

Он прошел в комнату и снял с вешалки пиджак. Покрывало на кровати сияло как счастливая звезда: камчатная ткань. Постель оказалась пухлой. Его ягодицы сжались от удовольствия. Он чуть было не споткнулся о свой упавший на пол и привалившийся к стулу портфель. Раскрытый чемодан лежал на стуле.

В лифте он размышлял, стоит ли взять машину. Песня портье эхом отдавалась у него в голове. Откусив бутерброд, портье прислонился к стойке регистратора и оценивающе посмотрел на бедра регистраторши, которая повернулась к нему спиной. На ней были чулки со стрелками. Портье кивнул Клокману. Входная дверь пришла в движение: господин в серых брюках и голубом плаще втащил за собой чемодан на колесиках.

Клокман решил пройтись. Это, конечно, не прогулка, но все же немного размяться можно.

На парковке было пусто и безлюдно. Там и сям темнели кое-как сгрудившиеся автомобили, покрытые пылью. Первым, что бросилось ему в глаза, были звезды, множество сверкающих в небе звезд. Светлый, теплый, переливчатый туман пронизывал темноту, словно медленно опадающая вуаль. Торговый центр был погружен во тьму, только в маленькой пристройке горел свет. Лучи, струящиеся из квадратных оконных глазниц, тянулись от здания к небу.

Парковка постепенно переходила в пустошь: Клокману показалось, что он различает леса и луга. Они были объяты сном. Пустошь была огромная. Намечался отлогий подъем. Клокман остановился и достал сигареты.

У одного из припаркованных автомобилей вспыхнули габаритные огни, продолговатые и шестиугольные. Он резко подал назад, развернулся и рванул под уклон. Да что он, слепой, что ли? — Клокман воздел руки и от неожиданности выронил сигарету изо рта; она покатилась по асфальту. Водитель, наверное, еще тот тип — с золотыми фиксами.

Наверху на небосводе как ни в чем не бывало сверкали бесчисленные звезды. Они напоминали бриллиантовые крестики.

В фойе конторы Клокмана сразу же встретил молодой служащий в традиционном штирийском костюме. Он крепко пожал ему руку и сказал:

— Господин директор уже ожидает вас!

Клокман отвлекся, засмотревшись на стайку уборщиц. Волосы у всех подвязаны пестрыми платками. Пол надраивают.

— Шик, да? — весело спросил служащий.

— Можно и так сказать, — ответил Клокман.

В ушах у всех уборщиц круглые серьги.

— Катались на лыжах? — спросил Клокман.

Служащий кивнул. Лицо у него было свежее и загорелое.

Дальнейшие остановки на пути следования Клокмана мы пропустим, наверняка все знают, как выглядит современная контора, так что пусть он сразу попадет в помещение дирекции. По всей прихожей, стены которой были облицованы серой перфорированной плиткой, разливалась залихватская фольклорная музыка.

Директор протянул Клокману свою твердую потную ладонь.

— Редко мне оказывали такой радушный прием, — сказал Клокман, — сначала встречающий в нарядном костюме — теперь эта музыка!

— Бизнесом нужно заниматься с душой, — сухо ответил директор.

Он еще раз протянул Клокману руку:

— Моя фамилия Палек.

Если бы дозволялось говорить о директоре, что он выглядит как воришка, то у нас сразу был бы готов идеальный портрет Палека. Ничего обидного мы этим сказать не хотим. К тому же Палек был мужчина отнюдь не маленький, а, напротив, высокий и сухопарый. Его модный, но немного поношенный костюм висел на нем как балахон. Глядя на Палека, вы замечали прежде всего сильные ручищи, которые он держал так, словно собирался что-то схватить, и большое голое серое лицо, а на нем очки в пластмассовой оправе с тонированными стеклами, скрывающими глаза.

— Способный парнишка этот наш юный Вагнер, — сказал он на ходу, — вы ведь познакомились с ним внизу: уже мой помощник!

Мне приглянулись уборщицы, — промолвил Клокман, — настоящие милашки.

— Они из Югославии; так дешевле.

— Вот оно что. А я и не знал.

В кабинете Палека было довольно просторно. Похоже, пустой рабочий стол с массивным кожаным креслом и был рабочим местом директора. Перед задернутыми гардинами стоял телевизор с дрожащей картинкой настройки на экране. Посетителя ожидало несколько поставленных рядком мягких кресел, обитых плотным коричневатым велюром; выгнутые спинки придавали им приятную округлость. На стене картина с изображением леса в предрассветных сумерках; еще распятие, оно как-то одиноко висело возле дверей.

— Ваш помощник занимается спортом?

— Когда я был молод, боже ты мой, — мечтательно произнес Палек, жестом предлагая Клокману присесть, — уж как мы любили лазать по горам, бывать на природе! Пастушки с крепкими икрами! Коровы с розовыми мордами! Зеленый латук! — Он откашлялся. — Выпьете немного?

Он облизал синеватые губы.

Клокман, заметив, что на столе стоит только квадратный стеклянный графин с анодированной пробкой, наполненный мутным фруктовым соком, поспешно сказал: «Да, с удовольствием, только ничего спиртного, если можно».

Палек, который уже держал бутылку за горлышко, настороженно поднял голову: «Очень благоразумно! В конце концов, в жизни есть и другие радости», — и, двигая своими сильными, мускулистыми руками, наполнил бокалы из прессованного стекла с инкрустацией в виде цветов.

— Ваше здоровье!

Воцарилось молчание. Палек напряженно смотрел, как колыхалось содержимое наполовину опорожненной бутылки.

— Вы наверняка выросли в деревне, — заговорил Клокман, чтобы растопить лед, — я хочу сказать, вы так любите природу…

Кабинет освещала маленькая люстра.

— Не совсем так, — перебил его Палек. — Вообще-то, я родился в пригороде. Мой отец занимался вывозом мусора. Нужное дело. — Он умолк, как-то мечтательно откинул голову, но тут же встрепенулся и потер руки. — На войне, да, на войне, вот где я научился по-настоящему любить родину.

Я отвечал за снабжение, служил в обозе, — он залпом выпил, — сколько всего тогда можно было получить за парочку банок с консервами! Вы и не представляете.

Бывало, устроят фейерверк, сейчас такое никому и не снилось: пылающие пальмы в ночи! Да что там пальмы — настоящие джунгли. Сияющие пирамиды на горизонте! А потом на тебя дождем сыплются руки, носы и оторванные ногти!

Взор его затуманился, стекла у него на очках были дымчато-коричневого цвета, велюр шуршал от его прикосновений.

— Но мы ведь встретились не затем, чтобы поделиться воспоминаниями о войне! Не так ли, господин Клокман? Не до этого, дела слишком плохи. Вы же не были на войне: боевые товарищи, дисциплина, готовность пожертвовать собой, черт бы ее побрал!

Палек уставился в пол.

— Повсюду слышишь жалобы, — сочувственно произнес Клокман, — я ведь много поездил по свету. Все жалуются. — Он укрепил свой бокал между колен.

— Жалуются? Боже милостивый! — воскликнул Палек и откинулся в кресле, так что пиджак распахнулся у него на груди. — Нам в лицо дует холодный ветер, точно вам говорю, ледяной ветер! Ураган! Тайфун! — Все пойдет прахом.

Клокман промолчал. В голове у него крутилась какая-то мысль. Он пригляделся к испытательной таблице на экране телевизора. Потом он попытался разобрать, что изображено на загнутом листе иллюстрированного журнала, который торчал из ящика.

— Мы остались ни с чем или почти ни с чем; почитай все, — принялся сокрушаться Палек, и теперь казалось, что по его щекам между серыми отвислыми складками и впрямь струились скорбные ручейки. — Ну, хорошо, — продолжил он и провел рукой по волосам, — я себе понемногу откладывал кое-что: военные сапоги, столовую посуду, зубные коронки, наручные часы — главным образом наручные часы. Тому, кто подох, они ведь уже ни к чему. А сколько трудов, сколько возни?! — Он медленно поднял на Клокмана глаза, полные печали, но в тот же миг они вспыхнули от бешенства. — А теперь, когда у нас только первоклассный товар, теперь-то что творится? Сидишь на горе, под тобой сплошное великолепие, сплошные изыски — и никому они не нужны! О чем вообще люди думают? Они что — думают, мы все это для себя запасли? — И он едва слышно добавил: — Эти грязные скоты! Тупые задницы!

Клокман кивнул несколько раз подряд. Он был спокоен как манекен. К таким разговорам он уже привык и знал, что нужно сказать в ответ.