Читаем 101 Рейкьявик онлайн бесплатно

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Л о л л а — нарколог.

Х л и н Б ь ё р н — сын Берглинд.

П а у л ь Н и л ь с с о н (Палли Нильсов) — зубной врач.

Т р ё с т — друг Хлина.

Э л л е р т — сын Пауля.

Г ю л л и, Р о з и — гомосексуалисты.

С в я щ е н н и к.

М а р р и, Р е й н и р, Т и м у р — бармены.

С и г у р л ё й г — жена Пауля.

К а т а р и н а — венгерская принцесса.

Б е р г л и н д — мать Хлина.

Х о л м ф р и д — дочь Пауля.

Х а в с т е й н н — отец Хлина.

Родственники, таксисты, доноры органов, бармены, приятели, знакомые, девушки, проститутки, обслуживающий персонал, журналисты и прочее, и прочее.

Место действия — главным образом район Рейкьявика с почтовым индексом 101.

По-любому: лучше проснуться до того, как стемнеет. Застать хоть немного дневного света, отметиться в срок. Солнце — хронометр, который фиксирует приход на работу и уход с нее. Даже если ты и не ходишь на работу, ни на кого не работаешь: ни на Солнце, ни на других. Вот так. Солнечная ли, денежная, всё одно: система.

Просыпаться всегда тяжело. Как будто ты четыреста лет пролежал в могиле и теперь тебе приходится выкарабкиваться из-под шести саженей земли. И так каждое утро. Сквозь занавеску пробивается дневной свет. Ни с того ни с сего мне взбредает в голову, что цифры на электронных часах — это дата: 1601. Рановато проснулся, ведь я должен родиться только через четыреста с лишним лет. М-да… Тянусь за бутылью с кока-колой, отхлебываю. Прекрасный вонючий поцелуй с утра. Никогда с утра не целуйте девушку, с которой провели ночь, от этого такой гнилой привкус, как будто она уже начала разлагаться, давно уже дохлая. Да, точно: сдохла. Не надо спать с девушками. Сон есть смерть. И каждое утро — восстание из мертвых. Восстание плоти. Моя плоть всегда впереди планеты всей. В ногах нащупываю пульт дистанционного управления, но нажать на кнопку пальцем ноги пока не удается.

52-й канал: интервью с немецким трактирщиком. Он наполняет пивом три стакана. Хочется пивка. Еще один глоток кока-колы. 53-й канал: английское садоводство. 54-й канал: студия звукозаписи в Мадриде. 36-й канал: индийская певица (ц. 20 000 крон). 37-й канал: прогноз погоды в Юго-Восточной Азии. В Бирме выходные, похоже, выйдут на славу.

Щелкаю по всем программам. Никакой клубнички. Почему с утра нигде не показывают порнуху? Они что, об утренней эрекции не слыхали, что ли? Тогда бы все быстро проснулись. «The Morning Pom Show»[2]. Моя плоть всегда впереди планеты всей. Может, это нарочно так устроено? Когда он встает, тогда легче поднять и все остальное. Маленький гигант большого секса. На вид одноглазый коренастый тролль без шеи. Головка есть, а мозга нет, а может, он сам его извел: все время извергает из себя серое вещество. А я не встану, пока не встанет он. Хватаю его и борюсь с ним, но он не сдается, пока я не вцепляюсь мертвой хваткой. Прикончил его, подставил ладонь. Почему гадалки не гадают по мокрой ладони, как по сухой чашке? Вот она — вся моя жизнь струится по руке. Стекает вниз по линии жизни.

Сигарету. День — как сигарета. Белая сигарета, которая зажигается от солнца сквозь облака и гаснет в вечерней желтизне фильтра. Солнце и сигарета. И то и другое — первейшие причины рака. Однако темнеет. Значит, раздвигать занавески смысла нет. Застегиваю на руке часы — пристегиваю себя ко времени, к вращению Земли, Солнца, ко всей этой системе, в 16:16 — и иду на кухню. «Чериос». Уже в тарелке. Что такое?! Совсем меня тут занянчили, замамчили. Это больше, чем надо. Она слишком много насыпала. Правильное количество — 365 колечек. Я препровождаю их в желудок, запивая молоком. Радио. Первая услышанная мелодия задает тон всему дню. Род Стюарт, песня «Passion»[3]. Насчет этого нич-чего не знаю.

Смотрю в глаза Вуди Аллену. Когда он наконец даст мне откровение о потаенном смысле жизни? Когда-нибудь даст. Плакаты — для этого. Включаю «Макинтош». На экране текст приветствия. Ей уже пора быть дома, ведь на дворе 1637 год. Как будто у меня на руке вечный календарь. Каждый день — всемирная история. В полночь — рождение Христа, Римская империя издыхает после неистовой попойки, а там уже викинги собираются с утра пораньше и давай хозяйничать после девяти. В полдень — сводка новостей по манускриптам: «Небывалый пожар вспыхнул сегодня ночью в Бергторсхволе»[4]. А потом — послеобеденный сон, невзгоды, неурожаи, мор, а в 1504-м пробуждение оттого, что этот Микеланджело вовсю лупит своим резцом. Возрождение… Шекспир строчит во все лопатки, чтобы успеть сдать рукопись к четверти пятого. Всемирная история — долгий день: Тридцатиминутная война, Шестисекундная война… Удлиненный рабочий день. К семи часам Эдисон наконец сказал: «Да будет свет!» 1900-й — ужин, вечерний выпуск новостей. Во всемирной истории мы уже добрались до времени ужина, или мы уже поужинали и расслабились, а программа все еще не исчерпана. Всем интересно, что случится после 2000-го. Замышиваюсь в интернет. На сайте ничего. Проверяю почту. От нее никаких вестей. Сбрасываю ей:

«Hi Kati.

Reykjavik calling. Hope you had a good day. We're getting late up here, twining out of days. You know. Wintertime in Iceland. The Kingdom of Darkness. And everything Johnny Rotten. Went to the bar last night and then to some after-party.

There was a girl there who'd been to Budapest and she told me about a bar called „Roxy" or „Rosy". Do you know it?

Bi. - Hlynur»[5].

Я уже почти оделся, и тут звонит телефон.

Трёст мне:

— Хлин!

Я ему:

— Трёст!

— Как ты там?

— Да ничего.

— Ты вчера в бар ходил?

— Нет. А что там было?

— Да ничего. Мы потом все поехали к Ёкулю домой.

— И что? И как вы там?

— Ну… Там ваще… Полная невменяемость…

— Герлы какие-нибудь были?

— Ну да. Была Лова, а еще Солей, и еще эти две, ну, вешалки.

— И как они? Стоили того, чтоб на них повеситься?

— Ага. Одна вся такая из себя — как из «Милана», а другая скорее как из «Шитья и кройки».

— И что? Это они сейчас у тебя?

— Нет, это телевизор. А ты чем занимался?… Слушай, а я твоего отца видел. Мы с Марри… это… пошли в «Замок» и там его встретили. Клевый мужик.

— Врешь!

— Да ты что, он у тебя классный: в стакан нам наливал, а потом пригласил к себе домой.

— И как вы, поехали?

— Нет, у него было две вписки.

— А ты уверен, что это был он?

— Ну что ты, Хлин, что я, Седобородого не знаю?

— А выглядел он как?

— Неплохо. Скажем так, трехдневной давности.

— Совсем, что ли, в ауте?

— Ага. Совсем в дымину, но в ударе, то есть с ним было по кайфу общаться.

— Да…

— И он все время говорил о твоей маме… и о тебе… Надо тебе с ним встретиться, поговорить.

— Гм…

— А ты вообще как, вечером никуда не идешь?

— Да не знаю… А ты что предлагаешь?

— Да обычная программа, «К-бар» или «Замок»[6], там полный атас, там ты старика и найдешь.

— А когда вы туда заходили?

— Где-то в час.

— Не знаю, не знаю…

— Ну, я могу тебе попозже звякнуть.

— Да.

— Хлин!

— Трёс!

Мама работает в отделе импорта. Мама — это отдел импорта. Маму зовут Берглинд Саймундсдоттир. У мамы красная «субару». Мама приходит с работы между пятью и шестью. Иногда с ней приходит Лолла и остается на ужин. У Лоллы полное имя Олёв, как по батюшке, не знаю. Дочь какого-то не то Харальда, не то Хардара. Лолла — лесбиянка. Давно уже. Осенью отметила пятнадцатую годовщину своего лесбиянства. Того и гляди, Ассоциация лесбиянок Исландии премирует ее золотыми часами. А мама — отдел импорта. Мама всегда мне что-нибудь приносит. Майку, кока-колу, ремень, поп-корн, печенье. Сегодня она вернулась в 1735 году. Слышу шуршание целлофанового пакета, а потом она три раза стучит в дверь перед тем, как войти.

— Здравствуй, сынок. Не знаю, как тебе это… Это было в магазине «Бонус»[7].

И она бросает на кровать трое трусов в упаковках из громко шуршащего целлофана, а я тем временем отворачиваюсь от компьютера. Затем она проходит в комнату, перекладывает трусы с кровати на ночной столик и начинает убирать постель.

— Ну, как ты сегодня? У тебя тут душно, Хлинчик, ты бы хоть окно открыл.

— А? Что?

— Давно я не стирала твое постельное белье. Хочешь, я его прямо сейчас поменяю? Хотя нет, я собираюсь устраивать стирку только завтра. Ой, у тебя бутылка кока-колы в постели! Если хочешь еще, то я сегодня купила… Лолла заглянет к нам на обед… Как с работой, сынок?

— С какой работой?

— Ты же делаешь какую-то работу для Рейнира?

— Да так, небольшая заминка. Я все жду, пока он передаст мне диск «SyQuest». — И я опять поворачиваюсь к компьютеру.

— Ну-ну… Так тебе нужны эти трусы? Надеюсь, они как раз. Там был только большой размер. Тебе принести кока-колы?

— Ну мама!

Она подходит и кладет руку мне на плечо. Я чувствую, как ее груди касаются моего затылка.

— Ну, ладно, сынок, не буду тебе мешать… Ты что, по-английски пишешь?

— Мама!

— Ой, извини. Не буду лезть не в свое дело.

Она целует меня в темя и уходит.

— Я купила говяжье филе. А Лолла обещала принести красного вина. Устроим сегодня небольшой банкет.

Говяжье филе — это моя любимая еда. Она что, пытается подлизаться? Это, наверно, неспроста…

Когда меня позвали, я сидел со своей дистанционкой. По кабельному викторина: «What's on Television?»[8]. Вопрос: «Что идет по каналу „Евроспорт" между десятью и одиннадцатью утра?» Надо будет проснуться пораньше.

Когда я вошел, они говорили о Хейдаре. Лолле он по кайфу. А мне по кайфу Лолла. У нее внушительная грудь, а сама она юморная. Прикольная. Лолла все время пытается меня подковырнуть, зато она часто приносит траву и наполняет наш дом весельем. С ней и мама становится веселее. Особенно когда покурит с нами. От этого она перестает вести себя как типичная мамаша. Им хорошо вместе, а ведь они такие разные. Маме пятьдесят шесть лет. Лолле — тридцать семь. А познакомились они на Фарерских островах. То есть мама туда ездила на какую-то крутую конференцию. Мама — эдакое Гостелерадио. А Лолла скорее как Вторая программа[9]: я ее толком не знаю, смотрел мало, но там больше удобоваримых передач. Лолла — специалист-нарколог. Нар-ко-лог. Так и сыплет байками про алкашей, особенно когда сама нальется. В трезвом виде про пьянки слушать не так прикольно. А живем мы на улице Бергторугата, а обедаем на кухне.

М.: Ну как трусы? В самый раз? Я ему сегодня трусы купила, в «Бонусе».

Л.: В «Бонусе»? В бонусе окажется та, которая будет их снимать! А такой розовый поросенок на них случайно не нарисован? У них же эмблема — свинья.

Я: Не знаю…

М.: Ты их не мерил?

Я: Мамча!.. У нас красная капуста еще осталась?

Л.: По-моему, хуй очень похож на розового поросенка.

Я: Да ну?

Л.: Такой же сладенький и вкусненький.

Она смеется. Мама осклабилась. Я улыбаюсь эдакой улыбочкой как у JR.

Я: А я думал, ты поросятинку не любишь. Ты же у нас лесбиянка…

М.: Кто хочет мороженого?

Л.: Лес Би… Нет, Хлин, я больше о тебе беспокоюсь. Ты — как свинья-копилка.

Я: Это в каком смысле?

Л.: Да ни в каком. Просто ты все что-то копишь, не размениваешься по пустякам. Все бережешь себя для одной-единственной?

Я: Эт-то еще что?

Лолла, осклабившись, смотрит на маму, которая уже встала.

М.: Давайте съедим по мороженому и сменим тему!

Я: Эй, мамча, ну ты-то зачем вмешиваешься? Или у меня уже совсем никакой личной жизни?

М.: Сынок, она тебя просто дразнит. Лоллочка, ты больше ничего не хочешь?

Л.: Нет, спасибо, я сыта…

Я: Сыта болтовней по горло. Где моя газета? «DV»[10] где? Надо посмотреть объявления насчет квартир.

Л.: Ты хочешь переехать из дому?

Я: Ты что, не купила мне «DV», мама?

М.: Я думала, ты из нее уже вырос. Тридцать три года парню…

Я представляю себе солидную, комфортабельную комнату, где никто не стучится в дверь, потому что на это есть звонок. И я там только с одним человеком — с самим собой; компьютер и телевизор, штук шестнадцать кассет как шестнадцать мгновений весны, полный Вуди Аллен — и никаких лесбиянок. Что-то в них есть, в этих бойких болтливых бабенциях, по-мужски остроумных, таких сучках, у которых язык хорошо подвешен. Мне они совершенно не катят. Прямо не знаешь, как им ответить, хоть стой, хоть падай. Всегда обламываешься. Особенно если у них вдобавок такая грудь. Прямо надувательство какое-то. То есть я вот к чему клоню: по части форм женщины давно обскакали нашего брата, это их область. А нам зато мозг. Но они и его умудрились прихватизировать. А что же тогда нам? Бабы забрали все: и внешность, и ум. А нам осталось молча лежать с этим безмозглым в руке, пытаясь выжать из него последние капли серого вещества…

А мама из другого поколения. Тогда операции на головном мозге еще не были таким обычным явлением. И мама всегда рядом. Мама всегда держит мою сторону.

— Что ты, Лоллочка! Хлинчик никуда не уедет, будет жить здесь сколько душе угодно.

После мороженого — косячок. Лолла скручивает две козьих ножки, одна перепадает мне. (Все-таки полезно иногда на нее обидеться.) Мы перебираемся в гостиную. Под курево «новости» идут лучше. А так вообще исландский телевизор — один сплошной отстой. Рыба да море, море да рыба… И какому теленку взбрело на ум, что это круто: все время жрать какую-то холодную фигню, да еще со дна морского? Сугробы под траву — кайф, прямо как мороженое. Эскимо над северным побережьем. Ванильное на Западных фьордах. Нуга над Северным фьордом. Они обе подобрели и опять заговорили про трусы. Ну уж нет…

Мамча: Но ведь ты говорил, что тебе нужны трусы? У него вечно нет трусов, прямо не знаю, куда он их девает, кажется, я только и делаю, что покупаю ему трусы. Хи-хи.