Читаем Сердце капитана онлайн бесплатно

— Как ты без меня? Веришь ли в мечту?

— После тебя я уже никому не верю.

Я поворачиваюсь на другой бок и пытаюсь заснуть, но она снова рядом — трогает меня за локоть, наклоняется к самым губам. На ней все та же красная футболка — с неприличной дырой на плече, которая ей так нравилась.

— Не спи… Я только хотела тебе сказать…

Я дергаюсь, пытаясь завернуться в одеяло. Я знаю, я прекрасно знаю, что она сейчас мне скажет.

— … я не оставила тебе никакой записки.

И я кричу, вскакивая с кровати, уже понимая, что это всего лишь сон, опять этот проклятый сон, этот гребаный сон, который загонит меня в могилу, если раньше не доведет до дурдома.

Наверное, я схожу с ума. Или нет — я сошел с ума еще в тот день на кладбище, когда пьяные речи твоих друзей плавно перешли в смачное обсуждение твоих половых достоинств. В тот момент, когда меня, окровавленного, разрезавшего всю грудь — рядом с сердцем — осколками поминальной бутылки, волокли к машине скорой помощи.

Впрочем, все не так. Я сошел с ума уже давно, в первый день нашей встречи. Иначе как можно объяснить все то безумие, которое последовало потом?

Пять сорок на часах. Больше я уже не засну.

С этими мыслями я вяло сползаю с кровати и иду готовить завтрак. Кружка кофе без сахара и четыре сигареты.

Эти сны в разных вариациях преследуют меня третий месяц. Я боюсь спать. Я пытался переставить кровать. Я пытался заснуть в спальном мешке. Я глотал снотворное и накупил хуеву тучу индейских и вьетнамских ловушек для снов. Лучшим выходом пока остается набухаться вусмерть и положить под подушку нож.

Именно поэтому я так ценю Галилея — он дает мне возможность нормально выспаться хотя бы пару раз в неделю. Без него я бы погиб.

Не хочу ничего вспоминать. Не хочу есть, не хочу никого видеть. Не хочу, чтобы Зигмунд Фрейд покопался у меня в голове.

И на работу я сегодня опять не пойду.

Сижу на кровати без штанов. Нет, не то, что вы подумали. Штаны в стирке. Они крутятся в советской стиральной машинке, которая стоит в коридоре. Я слышу, как она надсадно гудит и с хрустом перемалывает мои штаны.

Только в коридор я не пойду.

По коридору туда-сюда ходит Настенька, с черными бровями на высоте метр пятьдесят, а значит, мне по плечо. Настенька влюблена в меня. А я — идиот. Я знаю, что нынче суббота, но совершенно забыл, что в институте сегодня занятия. Я думал, Настенька уехала к себе домой в деревню, а она пришла в разгар стирки да еще готовит на кухне обед моему соседу — своему парню. Ему по барабану, он еще спит. А мне — нет.

Я без штанов.

И мысли у меня в голове самые нежизнерадостные.

Гордость советского машиностроения за стенкой бодро перемалывает мои единственные парадные джинсы.

Нас в коммуналке трое — Пачина, Настенька и я. Строго говоря, это не коммуналка даже, а съемная хата в доме с гастрономом и круглосуточной пивнухой. Хозяев нет. Ванной нет. Телефона нет. Есть куча мусора и «дух распиздяйства», как удачно выразилась моя давняя знакомая. Словом, обычная съемная квартира. Глубоко зашифрованная от милиции, родителей и налоговой инспекции.

Я тоже живу не один. На кухне стоит трехлитровая банка с хомячком Жихом, на антресолях над Настенькой засел сиамец Чапай, а у меня в комнате скулит и скребется в дверь страдающая неврозами Такса. Такса — она такса и есть. Чисто декоративное животное. Разве что вместо табуретки можно пристроить. Но животные мне не помогут, и джинсы обречены с самого Настенькиного прихода.

Кстати, всех зверей в этом чертовом зоопарке приходится кормить мне. И не подумайте, что у меня тут приют или что-то вроде. Я животных вообще терпеть не могу, этих в особенности. А откуда взялись?.. Долгая история.

Настенька уже два месяца не дает мне проходу. Она начинает готовить еду каждый раз, когда я выхожу на кухню покурить. Она все время просит у меня почитать что-нибудь про любовь. Она целыми днями пилит своего парня Пачину, специально погромче, чтобы мне было удобней подслушивать. Я держусь холодно и стараюсь вообще с ней не разговаривать, но она стала доставать меня и во снах. А Пачина спит целыми днями или делает вид, что он телеграфный столб. Или вообще никак не реагирует, и так все чаще.

Пачина — это от аль Пачино. В смысле, лицо со шрамом. У Пачины тоже лицо со шрамом. Точнее, даже не с одним шрамом.

А если по правде, то даже и не с двумя. У него все лицо шрамами перепахано, как будто его им вниз таскали за ноги по Красной площади месяца два.

Уродина та еще.

Жрать готовить лень. Да и вообще, если по правде, жрать в последнее время совершенно не хочется. Раз в четыре дня беру себя в руки, выползаю на захламленную кухню и готовлю свое фирменное блюдо — суп. Вообще-то, это скорее напоминает однородную кашеобразную массу сложного химического состава, но для краткости пусть будет — С.У.П. Надо придумать расшифровку посмешнее.

В кастрюлю со стершимся рисунком кладется все съедобное, что удается найти в моем углу холодильника. Яйца выливаются в кастрюлю сырыми; макароны и пельмени — туда же… Нет, пельмени лучше зверям — мне не нравится их странный зеленый привкус.

Тщательно помешиваем варево; воды в кастрюле почти не осталось, и не до конца приготовленный суп начинает пригорать. Запах, конечно, не ахти — но зато есть все необходимые для поддержания жизни компоненты. Организм терпит. Организму главное — выжить.

Однако, как бы жутко ни выглядели плоды моих кулинарных экзерсисов, макароны и прочую ерунду тоже надо на что-то покупать. Поэтому, не слишком регулярно, но я все же хожу на работу.

Работа прекрасная: на воздухе и с людьми. Нет, не промоутер. Приставать к людям на улицах — позор, даже если жрать нечего. Ну и не жри — кому ты такой нужен, если больше ничего не умеешь.

Я, например, археолог. Наемный рабочий при московском институте археологии. Младший научный сотрудник.

Землю копаю.

По нашей внутрираскопной терминологии, я — кидала. Есть еще насильники и макрушники. Насильники таскают носилки с землей, макрушники вычерпывают воду после дождя или копают. А мы, кидалы, кидаем землю в носилки из ям, где копошатся макрушники. Сверху над нами, на краю раскопа, сидит наш главный начальник и читает вчерашнюю газету. Вслух. Вот он какой — заботится о просвещении простого народа.

В эту газету ему подруга бутерброды заворачивает. Она в типографии работает, там бумаги ненужной много.

Археологом стать очень легко — проще всяких там инженеров или журналистов. Нужно только много пить. И не просто много пить, а непрерывно. А потом, после недельного запоя первый раз пожрать и выйти на улицу порадоваться за себя — вона я, какой живучий. В процессе радования нужно найти где-нибудь стройку, где роются в котловане бомжеватого вида люди и долбануться в эту яму со всего размаху. Затем встать, споткнуться о макрушника, торчащего, как эхо войны, из своего окопа, остановить насильников с носилками, полными мокрой земли, и предложить им сигарету. Если ты находишься на нужном уровне подсознания, тебя обязательно отправят к начальнику.

Есть вариант проще — пить всю неделю с этим начальником, а потом вместе с ним упасть в котлован с криком «вашего полку прибыло!» Хотя… Хотя это одна и та же петрушка.

В общем, в работе археолога самое главное — постоянно и много пить. Если ты пьешь много, и до сих пор не помер, значит, ты здоров, как орангутанг, и можешь копать землю. Значит, автоматически становишься археологом. Об этом подруга нашего начальника даже написала заметку в свою газету, после чего тот съездил ей по еблищу. Видимо, за недостаточно восторженный образ мыслей.

Начальник наш — археолог со стажем, это видно сразу. Под глазами мешки, один заплыл совсем, руки не то, что трясутся — наигрывают собачий вальс на невидимом пианино! Его тоже понять можно — он с московскими начальниками общается, те еще покруче археологи.

Постоянного места жительства у него нет. Нынешнее лето он провел как Ленин — в шалаше у реки.

Шельма. Так его зовут.

У нас новый участок. Замороженная десять лет назад стройка наконец-то поменяла своих хозяев и обрела второе рождение. Как водится в больших цивилизованных городах, в игру тут же вступил закон об охране исторических памятников. Значит — никакой стройки. Значит — проводятся археологические раскопки. Значит — вызывают нашу развеселую бригаду и просят раскопать все то дерьмо, что наслоилось на участке со времени схода последнего ледника. Естественно, обещая за это какие-то деньги. В данном случае, по четыреста рублей в день на одного алкоголика-археолога. Нормально.

Копаем.

В первый день снимаем балласт. Это значит, что Шельма вызывает тяжелую технику, она сворачивает в сторону самый свежий пласт земли — тот, что относится к последним двадцати-сорока годам. Историков они пока не интересуют, а нам копать меньше. Работа в первый день самая нервная только для лаборантов, Шельмы и несчастного экскаваторщика — «тут копай, тут не копай, а этот колышек своротить вообще не смей».

По правде, начинается все немного не так. Сначала утверждается несколько бумажек, рисуется план раскопок, и специальными рабочими-берсеркерами роются специальные ямы. Ямы называются шурфами. А рабочие называются берсеркерами, потому что перед ударным трудом с кирками и заступами они выпивают по пол-литра, забивая все косяком. Мы ж все-таки молодые специалисты, как утверждает Шельма, поэтому понемногу срастаемся с древней мифологией. Берсеркеры, если помните, перед своими самоубийственными атаками заряжались настойкой из мухоморов.

Больше всего шурфы похожи на те ямы, что бывают под дачными сортирами. Разница в том, что в сортирные ямы летит всякое дерьмо, а берсеркеры, наоборот, вытаскивают всякое дерьмо из шурфов. Шельма смотрит туда с умным видом и что-то там кумекает. Но в первые, по-настоящему первые несколько дней, меня здесь не было. Где я был? А нигде.

Я бухал.

А Настенька кормила меня жареной картошкой, которую недоедал Пачина.

Сначала все складывалось вполне благополучно: на раскоп прикатил новый экскаватор «Беларусь», из него вылез жизнерадостный мужик в пятнистой рубахе и, пропустив с Шельмой по паре приветственных рюмок, полез в свой драндулет с криком: «Да я вам тут все за день перекопаю!»

Начал он резво, выворотив из-под земли неучтенный кабель в руку толщиной. На этом работа остановилась.

Наша бригада вмиг обступила первую находку, кто-то побежал за режущим инструментом. Лаборанты лихорадочно вспоминали где находится ближайший пункт приема металла.

— Ребят, а вдруг он под напряжением? — испуганно пробасил экскаваторщик.

— Сейчас посмотрим. Руби, Юрик!..

Кабель смотали, уволокли, и до обеда о работе никто и не вспоминал. Раскопная команда в полном составе загрузилась в подвал замороженной стройки и принялась приводить себя в одно состояние с дремлющими на солнышке берсеркерами.

Место вообще выпало красивое: на краю обрыва, над пересыхающей речкой. Вокруг пустырь, с незапамятных времен хранящий в окаменевшей глине следы огромных колес — то ли грузовиков со стройки, то ли немецких броневиков, раскатывавших здесь во время войны. С одной стороны легкую тень кидала общага какого-то института, с другой серыми прямоугольниками выступал из земли незаконченный фундамент.

Шельма с экскаваторщиком тихо разговаривали. Я подошел к ним.

— А что здесь раньше было-то?

— Свалка была — ответил экскаваторщик. — Сколько я себя помню, ничего здесь никогда не строили. Место заповедное, да и старики говорили — несчастливое. Так что, ничего вы здесь не найдете, парни. Один мусор, дерьмо и канализационные трубы.

— Кабель ведь нашли!

— Это сначала, — непонятно сказал экскаваторщик. — Большая беда всегда начинается с маленькой радости.

…Часам к трем протрезвевший Шельма вспомнил о том, что он начальник раскопа, и начал орать на экскаваторщика. Тот протрезвел не совсем и, выкинув из растущей ямы с десяток кубометров строительного мусора, наехал на торчащий огрызок арматуры. Железяка пробила колесо, и бравый «Белорус» со своим пятнистым хозяином уполз ремонтироваться, опираясь на ковш, как раненый скорпион.

Шельма плюнул и загнал нас в раскоп, вооружив кирками и ломами. Сам снял майку и вместе с берсеркерами принялся разбирать неведомо откуда вылезшую из-под земли кирпичную кладку.

Рабочий день близился к концу, мне все больше хотелось выпить. На работе нельзя — не позволяет воспитание. А вот после — святое дело. Особенно набив брюхо неперевариваемым супом, слушая музыку и впечатывая непослушными пальцами свою память в преступно белый лист на мониторе нутика. Да, возможно, я алкаш. Скорее всего, я алкаш. И ничего хорошего у меня не выходит, но я все равно сижу ночами, записывая то, что шепчет мне на ухо темнота, таким до крика знакомым голосом. Таким родным и бесконечно далеким. Твоим?

Таким безнадежно тихим, что, сколько ни пей — не услышишь и не вернешь.

Про это и вовсе рассказывать нечего.

Сказал мне в детстве смешной хромоногий дядька-алкаш, что у меня, мол, талант, который я зарываю в землю. Он-де не может спокойно смотреть на такое безобразие. Его из ресторана выносят, как мешок с удобрениями, и грузят в такси, а он все выёбывается и не может смотреть, как я, понимаешь, зарываю.

То, что дядька был известным журналистом, заставляло относиться к его словам чуть серьезнее, чем следовало.

Немного ответственнее.

Так я начал что-то писать.

В последующие три года рассказы мои обошли бесчисленное количество издательств, везде встречая пренебрежительное «интересно, но не ново». Разумеется, родные и близкие читали всё запоем и не переставали убеждать меня «не зарывать». Пытались запихнуть в литературный институт. Пытались отмазать от армии. В результате я отслужил своё, перебрался в областной центр и занялся компьютерами. Начал что-то почитывать, научился играть на гитаре. Постепенно хромоногий дядька позабыл о своем пророчестве. А потом и вовсе помер.

А у меня, наконец, появилась собственная оценка всего, что меня окружает, и тяга к созиданию. И способность посылать подальше. Ими я и воспользовался. Я работаю днем, а ночью пью и пишу.