Читаем Неумирающие корни онлайн бесплатно

Паром медленно пересекал течение Дона. Кроме полуторатонки, нагруженной сеном, и двух повозок: одной — запряженной белыми, а другой — красными, с темными подпалинами быками, — ехали на нем мужчины и женщины с лопатами и ведрами, с мешками картофеля и кукурузы, с охапками травы для коров. Солнце скатывалось за правобережные придонские бугры. Из леса, с лугов и с огородов возвращалось на правый берег трудовое население станицы.

Среди ехавших было больше женщин, закутанных до самых глаз платками, закрывавшими их молодые и старые лица. В одежде мужчин преобладали поношенные, выгоревшие под солнцем гимнастерки, застиранные до блеска защитные брюки, пилотки и другие нехитрые принадлежности армейского быта. Один шофер был в комбинезоне, густо запачканном на коленях и на рукавах машинным маслом. Не сразу улеглись сутолока и ругань, начавшиеся еще при погрузке, когда нужно было втиснуть на палубу всех желавших поскорее попасть на правый берег. Дольше всех раздавался голос паромщика — краснолицего безбородого старика с перекинутой через плечо на ремне кожаной сумкой, кричавшего хриплым фальцетом, что ему перевернут общественную посуду. Но потом и он угомонился и, расстегнув сумку, двинулся среди подвод и мешков.

— С колеса — четвертак, с мешка — пятак, — говорил он, прихрамывая и звякая мелочью в сумке.

— А с души? — затронула его молодка, сидевшая на молочном бидоне.

— За так, — нашелся паромщик.

Все засмеялись.

— Дешевше мешка ценишь? — не унималась молодка.

— Али разбогатела, Дарья? — останавливаясь перед нею, спросил паромщик.

— Степан Кузьмич сулил и еще по два кило начислить, — громко сказала молодка, посмотрев на мужчину в стеганом ватнике, стоявшего рядом с мешком, таким же большим и плотным, как его хозяин.

Посменно мужчины подтягивали паром дубовыми чурками с выщербленными в них пазами для троса. Под тросом бренчал каток. На реке было бы совсем тихо, если бы не это тарахтение катка и не глухой шум воды, ударявшей в стенки поплавков под дощатым настилом.

— Дон зацвел, — сказал мужчина в ватнике, облокотившись на перильца парома и провожая глазами круги зеленоватой мути.

— Уже, — вздохнула рядом женщина.

— Сказывают, под Цимлянской баржа с краской затонула, — вмешалась черноглазая девочка, ее дочь, болтая свешенными с парома ногами.

— Не балуй! — строго заметила ей мать.

— Он, дочка, каждую осень цветет, — снисходительно и ласково усмехнулся мужчина.

— С чего? — поднимая на него блестящие, как тернины, глаза, спросила девочка.

— С хворости, — сказал проходивший мимо них паромщик.

Все повернули головы, слушая, что скажет этот человек, связанный с Доном нитями особых отношений.

— Перед остановом его ржа заедает, — пояснил паромщик и захромал дальше, собирая плату за переправу: с колеса — четвертак, с мешка — пятак, с души — за так. При этом он искал глазами на палубе молодку Дарью.

Было тепло, хотя уже стоял конец осени. Медленное движение воды, тишина сумерек и облегчение, наступившее у людей вслед за рабочим днем, настраивали их на разговоры, и вскоре после первого молчания паром загудел, как большой улей. Только два человека не принимали участия в разговорах: шофер, который, как только отъехали от левого берега, с головой зарылся под капот мотора, и другой, сопровождавший машину мужчина, должно быть, уполномоченный или заготовитель, судя по его брезентовому портфелю с блестящим замком, по выражению ответственной солидности на лице и по другим безошибочным признакам, присущим людям этого типа. Не выходя из кабины машины, он приоткрывал дверцу и поглядывал на сено глазами, излучавшими нечто другое, чем обычная бережливая радость рачительного хозяина, и, втягивая в себя исходивший от стога запах луга, почмокивал губами.

— Перестарок, — с сожалением определил молодой парень в синей рубахе, прислоняя к сену срубленные в лесу длинные жерди.

— Против степового не пойдет, — подтвердила Дарья.

— Фондовое, — обидевшись за сено, сказал заготовитель, выглянув из кабины.

— Наши коровы в этом не понимают, — насмешливо ответила ему Дарья.

Взрытая поплавками борозда ненадолго нарушала оцепенелую неподвижность Дона, белогривые волны расходились и опадали, и опять мягкое спокойствие одевало тихую воду от разрезавшего стремя реки курчаво-зеленого острова до суглинистых красных яров и до береговых верб, купающих в донской струе свои нижние ветви.

— Дочка Акимыча поехала бакен светить, — сказал Степан Кузьмич, проводив взглядом обогнувшую паром лодку с белевшим в ней пятном косынки.

— Отлежался старик? — спросила его женщина, ехавшая с дочкой.

— Доходит.

— Всех своих сыновей пережил, — тихо заметила женщина.

— По старости? — поинтересовался заготовитель, шире приоткрывая дверцу кабины.

— Такие люди не от старости помирают, — посмотрев на него, не сразу ответил Степан Кузьмич и, ничего больше не сказав, тяжело пошел по палубе к тросу. Заступая в очередь, он принял из рук другого мужчины дубовую чурку. Должно быть, еще не израсходованная сила сохранилась в руках этого пожилого, седеющего человека, потому что, когда он, выставив вперед ногу для упора, в первый раз ухватил трос щербатой чуркой, паром резко прибавил ходу, разгоняя заметно покрупневшие волны.

— Канат порвет! — крикнул ему паромщик.

— Как трактор, — опасливо пробормотал заготовитель, ощупывая глазами большую фигуру Степана Кузьмича, увлеченного работой.

Повеявший над рекой навстречу парому ветерок взъерошил стог на машине, окутав палубу ароматами лугового сена.

— Нельзя вам, — укоризненно попеняла Степану Кузьмичу соседка, когда он, передав чурку сменившему его парню в синей рубахе и с высвистами дыша тяжело вздымавшейся грудью, опять вернулся на свое место, к мешку с кукурузой.

Только отыскав глазами подъезжавшую к бакену лодку и закурив, он перевел отчужденный взгляд на заготовителя, с ожиданием смотревшего на него из кабины, и заговорил, не сразу затвердевая голосом, перебиваемым густым кашлем.

— Есть у нас такое дерево — караич. Его еще называют железным деревом. Растет оно больше по Задонью, на супесных отвалах, и листья у него тугие да тяжелые, как вырезанные из меди. Осенью в лесу их издали можно угадать, когда они вянут.

Степан Кузьмич повернул голову к лесу, горевшему над рекой тихим осенним пожаром. Местами сквозь ровную желтизну охваченных мертвым огнем деревьев буйно пробивались языки красного пламени. Кострами они поднимались из глубины левобережного леса.

— Другим деревьям люди года приспособились усчитывать, а про это никто не знает, сколько оно стоит на своем месте, — сказал Степан Кузьмич, отводя взгляд от леса.

— Обработке оно поддается? — спросил заготовитель, подходивший ко всему с практической точки зрения и теперь подумавший, что неплохо было бы наладить производство мебели при ОРСе.

— Смолоду. В наших колхозах из него спицы для колес делают, дышла. Случается, лошадь свое отходит в упряжке и упадет, а дышло еще долго после этого служит. Мотовилам на комбайнах износа не бывает, а инвалиды догадались из него вечные протезы стругать. Верно, что железное. Червь его не берет. Это самое…

И голос Степана Кузьмича дрогнул, когда он заметил и потрогал рукой стоявшие у машины жерди, принадлежащие парню в синей рубахе. В их красноватой коре на самом деле было что-то от железа, кое-где прихваченного ржавью. На свежих срезах ярко розовели круги молодой древесины, искрясь запекшимся соком.

— Замечаете на них зарубины — там, где топор поскользнулся? Так это же малолетки. А к застарелому хоть не приступайся: начнешь его рубить и — плюнешь. Сколько пил об этот караич покрошили! И чтобы выкорчевать его, надо земли с дом вынуть. Укореняется в глубину страшно. В нашем лесу сейчас много таких старых деревьев, от которых сталь отступила. Ему эти зарубины даже красоту придают, как солдату шрамы. После этого он будет еще сто лет стоять, покуда в него, допустим, гроза не ударит.

Степан Кузьмич снова нашел на реке лодку и от нее скользнул взглядом к станице. Белыми домиками она сбегала с бугров по склонам, припадая к Дону садами. Над красневшими сквозь полынь глиной буграми, там, где только что было солнце, затухало высокое зарево.

— Видите этот большой дом, у самого Вербного хутора, на отшибе? — спросил он глухо.

— С низами?

— Под цинковой крышей.

— Большой дом. На каменном фундаменте, — одобрил заготовитель.

— У человека, который лежит сейчас больной под этой крышей, семья тоже была большая. Бакенщику Акимычу было назначено еще долго по земле ходить, если бы его молния в самое сердце не поразила.

— Как? — недоумевая, спросил заготовитель, вылезая из кабины и садясь на подножку машины. Портфель с блестящим замком он положил себе на колени.

Заколебавшись, Степан Кузьмич с сожалением измерил расстояние, убывавшее между берегом и паромом.

— Уже скоро приедем.

— Далеко. Еще остров не миновали, — успокоила его соседка.

— Легше! — скомандовал паромщик парню в синей рубахе, и паром стал сбавлять ход.

Красный лоскуток заколыхался над водой в том месте, куда подошла лодка. Под кручами острова, в полукружье раздвинувшего сумерки света, склонилась тонкая фигура. Тень сползавшей с правобережных бугров мглы надвинулась на лицо Степана Кузьмича, и глаза его долго не хотели оторваться от огонька, отважно загоревшегося на реке на пороге ночи.

— Если бы можно было по зарубинам читать в душе человека, то из жизни бакенщика Акимыча могла бы хорошая книга для молодых людей получиться.

— Тяжелая это книга, — негромко промолвила соседка.

— Несогласен, — строго сказал Степан Кузьмич. — В хорошей книге, как и в жизни, человек должен с борьбой подыматься в гору. Акиму Акимовичу выпала крутая горка. А верни ему сейчас отжившие годы, и он опять бестрепетно на нее полезет.

— Это так, — согласилась женщина.

— Первую зарубину оставили ему каратели, когда он в восемнадцатом году с германской вернулся и задумал в нашей станице атамана скинуть. У нас, на Донщине, тогда раскол намечался. Кряжистые казаки еще крепко за престол держались, откуда им в старину жирные куски перепадали, а молодые фронтовики к тому времени уже вдосталь хлебнули за царя и веру. Не успел Акимыч с товарищами в станице первый Совет затвердить, как из Новочеркасска красновский отряд заявился. Может быть, слыхали про белоказачьего генерала Краснова, который войска кайзера Вильгельма по своей воле на Дон пригласил? После за этим генералом долго веревка плакала, и не уберегся он от нее по заграницам. Так вот, каратели, как вступили в станицу, сразу кинулись на Вербный хутор, к дому Акимыча. Сам он догадался за Дон перебраться, а того в расчет не принял, что в отместку красновцы могут семью предать казни. Над его женой Прасковьей они целым взводом насилие учинили и потом зарубили ее прямо в доме. Детишек, спасибо, соседка прихоронила. Когда Акимыч вернулся из-за Дона, вошел он вечером в свой дом молодым человеком, а вышел к утру весь белый, будто ему за одну ночь голову и усы морозом побило.

— Душегубы, — тихо уронила соседка.

— Да, они тогда по станице много народу погубили. Краснов приказал выжечь на Дону большевистское племя. Собрал Акимыч фронтовиков, сели они на лошадей и двинулись догонять красновцев. Нагнали уже под Манычем — это там, где теперь плотину построили. Каратели подались туда партизанские хутора усмирять. Но им не дали. Говорили потом, что из всего отряда ни один человек не ушел: наши станичники постарались. С Маныча Акимыч их под Царицын повел, и там они в дивизию Буденного влились. Потом о них долго не было верных известий. Почта тогда не ходила по причине разрухи, ну а про радио и говорить не приходится. Кума куме через улицу покричит — и все радио. Это теперь в нашем хуторе в каждом доме своя говорящая точка и старухи перед сном в лежачем положении слушают концерты. Прошлой весной заболевшая ревматизмом тетка Мавра до того дослушалась, что с лежанки грохнулась и среди ночи по горнице вприсядку. Через радио и ревматизм излечила.

— Симулировала! От степу виляла! — крикнула Дарья.

— Тебе лучше знать, ты с нею в одной бригаде, — сказал Степан Кузьмич, пережидая смех и закуривая новую папиросу. Разгораясь, она снизу осветила его лицо: раздвоенный подбородок и складку губ под бурыми усами. — Это просто к слову пришлось… Приезжие люди заносили в станицу приветы от фронтовиков, какие ушли вместе с Акимычем и сражались в рядах Первой Конной. Доходили вести из-под Воронежа, из Крыма, из Польши. Акимыч будто командовал эскадроном. Но доподлинно никто ничего не знал, покуда он сам не пришел домой весь иссеченный железом и лишенный здоровья. Было это уже к зиме двадцать первого, голодного года.

Тихо крутился каток под тросом, парень в синей рубахе, прислушиваясь, медленно перебирал чуркой. Слева отходил назад остров с озаренной светом бакена черной кручей. Степан Кузьмич подождал, пока отчалившая от бакена лодка, шлепая веслами, поравнялась с паромом, и, перегнувшись через перила, негромко окликнул:

— Ну как, Ольга?

— Это вы, дядя Степан? — отозвались с лодки. Весла звякнули в гнездах и затихли.

— Я.

— Все так же… — помедлив, ответил упавший голос, и опять послышалось мягкое шлепанье весел. На темной воде вечернего Дона ярко белело, удаляясь от парома, пятно косынки.

— Вам заступать, — сказал парень в синей рубахе, подходя к заготовителю и протягивая ему чурку.

— Мне? — удивился заготовитель и посмотрел на портфель, лежавший у него на коленях.

— Вам, вам… — язвительно проговорила Дарья.

— У нас без чинов. Вот и Степану Кузьмичу освобождения не бывает, — сказал паромщик, видя, что заготовитель неуверенно приподнимается со своего места.

— Да дайте человеку дослушать, — вступилась за него женщина, мать черноглазой девочки.

Степан Кузьмич повел рукой, и все голоса смолкли. Приободренный заготовитель опять опустился на подножку машины.

— Ездят тут всякие, а за них отдувайся, — проворчала Дарья, проходя мимо заготовителя к тросу.

Становясь у троса, она еще долго что-то ворчала о тех, которые с портфелями, но смирилась при неодобрительном молчании Степана Кузьмича, курившего папиросу. Докурив, он бросил ее в воду и перед тем как заговорить долго, с захлебом кашлял, взявшись руками за перильца парома и сотрясая их тяжестью своего большого тела.